Выследить змею. Глава 15.

Воздух в коридорах Дома Тайного Вздоха, вобравший в себя все запахи — едкую химию, приторную сладость благовоний, слабый, но навязчивый дух тления, — казалось, застыл, отяжелев от напряжения. Сейчас ледяные пальцы страха сжимали горло так сильно, что я почти не ощущала ничего другого; сердце колотилось где-то в висках, отдаваясь оглушительным гулом в ушах.

Приходилось бежать за Кайлом, едва поспевая за его широким, нечеловечески быстрым шагом. Спина в чёрном мундире оставалась прямой и неумолимой, словно клинок, рассекающий пространство. Он не оглядывался, не удостаивал проверкой — просто нёсся вперёд, движимый единственной целью, о которой можно было лишь догадываться.

А в сознании, словно заезженная пластинка, застряла одна и та же навязчивая картина: обрубок ноги Жульена, его пронзительный визг, холодные и безразличные глаза Кайла. И этот ужасающий, хирургически точный образ умершего стражника, вставший перед мысленным взором во всех своих леденящих душу подробностях. Будучи криминалистом, я повидала смерть, но никогда — столь холодного, расчётливого проникновения в её самую суть. Никогда не доводилось видеть, чтобы человека ломали с такой пугающей эффективностью.

Это было отвратительно. Бесчеловечно. И самое ужасное заключалось в том, что где-то в глубине души, под толстым слоем шока и нравственной тошноты, таилось другое чувство — понимание. Понимание, что в этом мире, среди людей, играющих в свои игры ядом и предательством, иного способа, возможно, и не существовало. Именно это осознание пугало больше всего.

Словно животное на поводке, я чувствовала, как невидимая связь между нами натягивается до предела. Он — хозяин, ведущий через лабиринт опасностей, а я — существо, не понимающее ни цели, ни маршрута, лишь инстинктивно бегущее за тем, кто хоть как-то контролирует ситуацию. Эта гнетущая мысль о собственной беспомощности в конце концов и прорвалась наружу.

— Следовало ли так с ним? — выдохнула я, и голос прозвучал хрипло, почти задыхаясь от попыток угнаться за его шагом. — Он же мальчишка... просто испуганный мальчишка. А ты... вёл себя с ним как с закоренелым маньяком.

Слова повисли в пропитанном химикатами воздухе, жалкие и неуместные. Кайл замер так резко, что я едва не врезалась в его спину. Медленно, очень медленно он повернулся. Его лицо напоминало гранитную маску, но под ней бушевала настоящая буря — не ярость в её чистом, горячем виде, а нечто более холодное и опасное: усталая, накопленная ярость, которую он с огромным трудом сдерживал.

Он не кричал — прошипел эти слова сквозь стиснутые зубы, и каждый звук оказался отточенным и тяжёлым, словно удар молотка по наковальне.

— Сейчас. Не. До. Этого.

Шаг, сделанный вперёд, заставил инстинктивно отпрянуть, наткнувшись спиной на холодную стену. Серые глаза, обычно ледяные и отстранённые, теперь пылали.

— Ты вообще понимаешь, что мы сейчас будем делать? Осознаёшь, что каждую секунду, потраченную на твои... моральные терзания, кто-то может принимать решение, которое поставит крест на всём? Решение, способное стоить жизни моему брату! Кто-то травит моих людей, не боясь последствий, а Дамиэн сейчас беззащитен в той лечебнице!

На меня смотрели не как на союзницу или человека, а как на несмышлёного, капризного ребёнка, устроившего истерику в операционной, пока хирурги пытаются спасти жизнь пациента. В этом взгляде не было личной злобы — лишь абсолютная, всепоглощающая концентрация на угрозе, которую я, со своей дурацкой принципиальностью, мешала устранить.

Именно в этот момент с пугающей, леденящей ясностью всё дошло. Мы не играли здесь в правосудие и не вели расследование по правилам уголовного кодекса. Мы находились в эпицентре войны, где не было места сантиментам, а пытки и убийства являлись не эксцессом, а стандартным инструментом. И Кайл был не следователем. Он был солдатом. Оружием. И использовал те методы, которые работали в его мире.

Щёки пылали от стыда и бессилия. Возникло отчаянное желание спорить, доказывать, что существует грань, которую переступать нельзя. Но слова застревали в горле, потому что он был прав. Прямо сейчас, в эту самую секунду, где-то в Доме Белых Лилий мог находиться Дамиэн. Тот самый Дамиэн, чья доброта и попытка защиты стали для меня единственным проблеском света в этом аду.

Сглотнув ком в горле, пришлось опустить глаза. Плечи сами по себе сникли, сдаваясь под тяжестью новой, ужасающей реальности. Всё, что оставалось, — беспомощно пожать плечами, не в силах вымолвить ни слова, и кивнуть. Глупо, по-детски. Но это оказался единственно возможный ответ.

Этого хватило. Буря в его глазах утихла, сменившись прежней ледяной целеустремлённостью. Резко развернувшись, он снова зашагал вперёд. И я, как послушный пёс, бросилась следом, чувствуя, как горячие слёзы унижения и страха застилают глаза.

Поворот в очередной боковой коридор — и Кайл без предупреждения распахнул невзрачную дубовую дверь. За ней открылся небольшой кабинет, загроможденный стеллажами со свитками и приборами, отдалённо напоминавшими алхимические весы. За столом, склонившись над испещрённой рунами схемой, двое лаборантов в кожаных фартуках оживлённо что-то обсуждали.

Старший из них, мужчина лет сорока с острой бородкой, резко вскочил, лицо исказилось возмущением.— Вы кто такие?! — выпалил он, тыча в непрошеных гостей пальцем. — Вход воспрещён! У нас тут...

Не успев договорить, он замолк — Кайл, не замедля шага, оказался рядом, и его рука совершила одно короткое, отточенное движение. Не удар и не толчок — скорее, быстрое, точно рассчитанное касание у основания шеи. Ни звука, ни вспышки света. Лишь странный, прерывистый вздох, закатившиеся глаза — и тело бесформенной куклой осело на пол.

Второй лаборант, парень чуть постарше Жульена, застыл с открытым ртом. Лицо побелело, глаза, полные ужаса, метались от неподвижного тела коллеги к фигуре Ловца Душ.

Кайл даже не взглянул на результат своих действий. Повернувшись к оставшемуся в сознании лаборанту, он произнёс ровным, тихим голосом, прозвучавшим в тысячу раз страшнее любого крика. В нём не слышалось угрозы — лишь холодная констатация факта.— Я — лорд Кайл из Дома Кровавого Цветка. Мне нужен коммуникатор. Срочно.

Молодой лаборант затрясся так, что зазвенели склянки на полке за его спиной. Кивнув с такой силой, будто голова вот-вот оторвётся, он, отводя взгляд от тела на полу, попятился к дальней стене, где среди паутины проводов виднелся сложный аппарат.

А я стояла, вжавшись в дверной косяк, не в силах оторвать взгляд от распростёртого тела. Всё произошло так... легко. Так буднично. Один человек решил, что другой мешает, и просто... убрал его с дороги. Как сор. Без злобы, без аффекта. Лишь холодная необходимость.

И вновь, сквозь леденящий ужас, пробилось предательское чувство. Что в этом безумии его действия — единственное, что имело смысл. И пока этот ледяной, безжалостный человек оставался на моей стороне, существовал шанс выжить. Даже если цена за спасение пахла кровью и болью других.

Даже если платой за него становилась собственная душа.

Молодой лаборант, словно опасаясь, что малейшая задержка обратит на него гнев Ловца Душ и обречёт на участь напарника, поспешно отступил к стене. Среди хаотичного нагромождения проводов, медных трубок и причудливых кристаллических решеток возвышался тот самый аппарат.

Взор, затуманенный шоком, автоматически устремился к этой конструкции с профессиональным интересом криминалиста, отчаянно ищущего точку опоры в окружающем хаосе. Это творение не имело ничего общего с техникой в привычном понимании — ни микросхем, ни дисплеев, ни стандартных проводов. Перед глазами представало произведение алхимического искусства, одновременно чудовищное и прекрасное.

Сеть тонких стеклянных трубок, оплетавших конструкцию словно паутина, была заполнена пульсирующими разноцветными жидкостями. Багровый ток, напоминающий запекшуюся кровь, стремительно бежал рядом с крупным сапфиром, тогда как золотистая субстанция лениво переливалась в глубине матовых колб. В центре этого кипящего цветом безумия возвышался массивный хрустальный куб, внутри которого, подобно живому сердцу механизма, клубилась и переливалась густая изумрудная жижа. Светясь изнутри, она отбрасывала на стены и лица зловещие зеленоватые блики — концентрированная эссенция маны, чью природу Горст из арсенала Ловцов наверняка смог бы объяснить, но сейчас не время было уточнять это у Кайла. Энергия бушевала, будучи заключённой в хрустальную тюрьму.

Дрожащими руками лаборант начал совершать сложные пассы, вплетая нити собственной магии в бурлящую энергию. Пальцы выписывали в воздухе руны, которые на мгновение вспыхивали и растворялись, вливаясь в трубки. Аппарат ответил низким гулом, напоминающим отдалённый ропот толпы. Трубки засветились ярче, а в центре изумрудного куба сгустилось ослепительное пятно, похожее на крошечную молнию.

— Спасибо, — прозвучал голос Кайла, разорвав натянутую тишину подобно выстрелу. — Дальше я сам.

Эти слова прозвучали для лаборанта полным отпущением грехов. Не дожидаясь повторения и не оглядываясь на товарища, он стремительно выскочил за дверь, захлопнув её с таким треском, словно за ним гнался сам дьявол. Мы остались одни в комнате, пропитанной запахом страха, в компании тела в углу и гудящего магического устройства.

Ощущение полной потерянности накрыло с новой силой. Этот мир с его жестокостью и магией оставался чуждым до мозга костей. Единственный человек, хоть как-то связывающий с реальностью, стоял ко мне спиной, полностью поглощённый зелёным сиянием куба. Отчаянное желание вернуть хотя бы крупицу контроля, напомнить себе и ему, что я не просто груз и не пустое место, заставило произнести слова — словно дура, решившая заговорить невпопад.

— Ты сказал, коммуникатор, да? У нас... у нас есть похожее, — прозвучал слабый и неуверенный голос. Кайл не обернулся, но его спина выразила лёгкое напряжение. — Называется телефон. Можно связаться с кем угодно, где угодно.

Медленно повернув голову, он скользнул по мне серыми глазами. Во взгляде не читалось ни интереса, ни раздражения — лишь отстранённое любопытство, с каким смотрят на говорящего попугая.

— И как это работает? — последовал ровный вопрос.

И тут пришло осознание всей глубины ошибки. Как объяснить технологии человеку, чья цивилизация построена на энергии, текущей по трубкам? Щёки пылали от стыда.

— Ну... пластик... электричество... сети... — выдавила я, понимая, насколько пусто и бессмысленно звучат эти слова, словно детский лепет.

Кайл смерил долгим взглядом, в котором читалась вся пропасть между нашими мирами. Не удостоив унизительными расспросами, он лишь пожал плечами и, повернувшись обратно к аппарату, буркнул:— Ну, понятно.

Эти два слова прозвучали приговором. «Понятно, что твои знания здесь бесполезны. Понятно, что ты не понимаешь самых основ этого мира. Понятно, что ты — чужая». Горечь подкатила к горлу. Стиснув зубы, я снова ощутила себя тем самым «проблемным грузом», каким когда-то была названа.

Кайл положил ладонь на гладкую поверхность хрустального куба. Пальцы сжались, по руке пробежала едва заметная дрожь концентрации. Пространство перед ним заколебалось, затянулось дымкой, и из неё возникла проекция — такая же чёткая и пугающе реальная, как та, что показывалась Жульену.

Взгляд устремился в уютный кабинет, погребённый под грудами свитков и фолиантов. За массивным деревянным столом, почти полностью скрытый завалами пергамента, сидел молодой парень в простой одежде и очках, съехавших на самый кончик носа. С невероятным усердием, высунув язык от старания, он выводил что-то пером. Выглядел он таким... нормальным. До боли далёким от кошмара, в котором мы оказались.

Резкий кашель Кайла прозвучал как выстрел.

Эффект оказался мгновенным. Парень вздрогнул так, что очки едва не полетели на пол. Дёрнувшийся локоть опрокинул небольшую стеклянную баночку с чернилами, и тёмная жидкость хлынула на стол, угрожая поглотить незаконченный свиток.

— Ой! Чёрт! — взвизгнул он, вскакивая как ошпаренный.

Схватив свиток и отряхнув его, он сгоряча начал хватать первую попавшуюся тряпку, судорожно промокая чернильную лужу и бормоча себе под нос:

— О, извините, я не ожидал, что кто-то свяжется! У нас тут полный аврал!

Всё ещё не видя нас и не понимая источника звука, он представлял собой одновременно жалкое и до смешного знакомое зрелище — обыденную человеческую суету в самом сердце магического кошмара.

Кайл не дал ему опомниться. Голос прозвучал громко, властно, не оставляя сомнений в его происхождении.

— Запрос от Ловцов Душ. Где находится магистр Гримоальд? Срочно.

Парень в очках замер с тряпкой в руке. Лицо исказилось от нового витка паники. Беспомощно окинув взглядом залитый чернилами кабинет, словно ища ответ на полках, он снова уставился в пустоту перед собой.

— Гримоальд? Сейчас, я... я узнаю! — выпалил он и, не дожидаясь ответа, бросился прочь из кадра, оставив нас в напряжённой тишине взирать на опустевшее, залитое чернилами рабочее место.

Снова повисло тяжёлое, давящее ожидание. Наблюдая за спиной Кайла, за его сцепленными за спиной руками, не могла отделаться от мысли о странности этого человека. Способный с холодной жестокостью калечить одного юношу, он уже через минуту использовал магический аналог видеосвязи для поиска другого. Настоящее воплощение противоречий: безжалостный солдат и преданный брат, ледяной инструмент и... человек, вызвавшийся быть телохранителем.

Самое ужасное заключалось в том, что, наблюдая за ним, невозможно было избавиться от предательского чувства симпатии. Не просто как к мужчине, хотя, чёрт возьми, его первобытная, дикая красота и физическая мощь заставляли кровь бежать быстрее. А как к силе. Как к единственной надёжной скале в бушующем океане безумия. Это осознание было отвратительным и нелогичным, но от этого не менее реальным. И от этой мысли становилось ещё страшнее. Потому что приходило понимание: если эта скала дрогнет — произойдёт неминуемое падение в бездну.

Тишина в кабинете сгустилась, становясь звенящей и почти осязаемой, нарушаемая лишь низким гудением магического аппарата и прерывистым звуком собственного дыхания. Две минуты — всего лишь две минуты — растянулись в вечность, наполненную леденящим душу предчувствием. Прикованный взгляд не отрывался от пустующей проекции с залитым чернилами столом, а сердцебиение отдавалось в ушах оглушительным стуком, словно пытаясь вырваться из груди и умчаться прочь от этого места.

Вся сущность сосредоточилась на спине Кайла. Неподвижная фигура хранила энергию сжатой пружины, готовой в любой момент сорваться. Напряжённые плечи, играющие под тканью мундира мышцы спины — всё напоминало хищника, застывшего в стойке перед решающим прыжком. Вся воля, весь разум были устремлены в ту точку пространства, откуда должен был прозвучать приговор. И вновь, сквозь страх, пробивалось дурацкое, необъяснимое чувство. В этой силе, в абсолютной, непоколебимой решимости таилась гипнотическая притягательность. Он был одновременно якорем в бушующем шторме и самой бурей.

Наконец в проекции вновь возник запыхавшийся архивариус с раскрасневшимся лицом, всклокоченными волосами и очками, съехавшими на кончик носа.

— Лорд Кайл, простите! — выпалил он, едва переводя дух. — У нас особое положение во дворце, весь Дом забит стражей, все ищут какую-то Тень, которая убивает людей...

Отмахнувшись рукой, словно от навязчивой мухи, он торопливо закончил:

— В общем, неважно! Магистр Гримоальд сейчас находится в Доме Белых Лилий по консультационному вопросу. Больше сказать не могу!

Последнюю фразу он произнёс с отчаянной торопливостью, будто опасаясь, что его задержат и вынудят сказать что-то ещё. Однако Кайлу большего и не требовалось.

Не дав парню договорить, Кайл резким движением сжал руку в кулак — проекция взорвалась ослепительной вспышкой изумрудного света и исчезла, оставив после себя лишь тяжёлое, гнетущее молчание. Аппарат с шипением потух.

Резкий поворот — и застывшее лицо Кайла заставило кровь похолодеть. Ни намёка на ярость или холодную расчётливость — черты исказились, кожа приобрела сероватый оттенок. Но самое ужасное таилось в глазах, где читался чистый, нефильтрованный, животный ужас. Тот самый, что виделся в глазах Жульена, но в тысячу раз сильнее, ибо исходил от человека, считавшегося неспособным бояться.

Его взгляд пронзал насквозь, упираясь в невидимый внутренний кошмар. Затем — стремительный бросок к двери, и я, опомнившись, бросилась следом.

— Что? — успела выдохнуть, выскакивая в коридор и настигая его широкие шаги. Сердце бешено колотилось, подстёгиваемое его паникой. — Кайл! Куда мы спешим?

Внезапная остановка едва не привела к столкновению. Разворот — и сильные руки с болезненной силой впились в плечи, пальцы впивались в мышцы сквозь тонкую ткань. Притянув к себе так близко, что дыхание стало горячим и прерывистым, он прошипел срывающимся на хрип шёпотом, в глазах бушевала буря из страха и ярости:

— Ты что, не понимаешь? Дом Белых Лилий. Прямо сейчас там мой брат. Дамиэн.

Лёгкий встрях, будто пытаясь выбить дурь из головы, и голос, полный настоящей мольбы:

— Алиса, очнись! Может, Гримоальд хочет добить моего брата? Может, он убил и первого?

Слова обрушились подобно удару обухом по голове. Мир поплыл перед глазами. Воспоминание воскресило уставшее, но доброе лицо Дамиэна в Зеркальном зале, то, как он встал между мной и Тенью, его искреннюю заботу. Единственный, кто видел во мне не ведьму, инструмент или проблему, а просто человека. Теперь же он находился там, куда направился человек, замешанный в убийстве стражника и, возможно, связанный с Тенью. Беззащитный, запертый в «лечебнице», окружённый чужими людьми.

Ледяная дрожь, пробежавшая по спине и сковавшая мышцы, сменилась совершенно иным чувством. Не просто страх или сочувствие — нечто глубоко личное. Чистая, беспримесная ярость. Ярость от осознания, что этот последний островок нормальности в новом, безумном мире пытаются уничтожить. Что из-за нашего расследования, из-за копания в грязном белье, под удар попал тот, кто меньше всего этого заслуживал.

Взгляд, встретившийся с глазами Кайла, застал в них уже не прежний ужас — ему на смену пришла жгучая, стальная решимость. И та же самая решимость начала наполнять изнутри, превращаясь из стороннего наблюдателя в участника событий. Это больше не было чьей-то личной миссией или слепым следованием за хозяином, дёргающим за поводок.

Медленный, очень чёткий кивок стал ответом. Глаза, должно быть, говорили сами за себя — железная хватка на плечах ослабла. В этом жесте он увидел не пассивное согласие пленницы, но понимание союзницы.

— Бежим, — прозвучало тихо, но достаточно громко, чтобы быть услышанным.

В тот же миг поводок исчез. Превращение из животного на привязи в человека, выбравшего свою сторону, совершилось. И двое, объединённые общей целью, рванули по коридору — успеть, во что бы то ни стало успеть спасти того, кто, возможно, являлся душой этой жестокой семьи и последней надеждой в этом аду.

Стремительный вход в знакомое помещение с телепортационными пьедесталами вызвал странное ощущение дежавю. Всего несколько часов назад здесь приходилось стоять, дрожа от страха и непонимания, чувствуя себя щепкой, брошенной в неукротимый поток неизвестности. Теперь страх никуда не исчез, став вечным спутником, но к нему добавилось нечто иное — лихорадочная, почти личная целеустремлённость.

Кайл не сбавил скорости. Подобно снаряду, он пролетел через зал и взошёл на каменный диск пьедестала, над которым висела табличка с изящной вязью: «Дом Белых Лилий». Ни просьб, ни приказов — лишь резкий, отточенный жест протянутой руки. Раскрытая ладонь с напряжёнными пальцами, взгляд, лишённый малейших следов сомнения или неловкости, наполненный лишь стальной, неумолимой срочностью. И ответом стало мгновенное, без тени колебания, вложение своей руки в его.

Пальцы сомкнулись вокруг запястья с такой силой, что кости отозвались глухим хрустом. Никакой нежности — лишь солдатский захват, говорящий о решимости не потерять товарища в бою. В этом заключалась своя, странная честь. Не принуждение, как в прошлый раз, а обеспечение связи при полном осознании добровольного следования.

Резкий рывок — и спина с силой прижалась к его груди, вновь ощутив сквозь одежду напряжение мышц и исходящий жар. Но на сей раз не осталось места смущению. Не было ни мгновения для анализа странной смеси страха и притяжения, рождаемой этой близостью.

Мир вновь поплыл, теряя твердь под ногами. В висках забилась навязчивая пульсация, в глазах вспыхнула ослепительная белизна. Знакомая, противная тошнота подкатила к горлу, но на сей раз не встретила сопротивления. Вместо панического вцепления в спутника, как прежде, разум принял это падение, это растворение в слепящем вихре. Мысленный взор рвался вперёд — к цели, к Дамиэну. Его лицо, запечатлевшееся в памяти, стало якорем среди всепоглощающего света. Пугающая реальность происходящего теперь ощущалась иначе — это был наш общий с Кайлом страх, наш совместный бросок в неизвестность.

Всё завершилось столь же внезапно, как и началось. Свет погас, твёрдая поверхность вернулась под ноги, вызвав лёгкую потерю равновесия. Судорожный глоток воздуха принёс с собой совершенно иной запах.

Если в Доме Тайного Вздоха воздух представлял собой густой, сложный и ядовитый коктейль, то здесь он казался чистым, почти стерильным. Свежий аромат целебных трав — мяты, ромашки, нотки чего-то древесного и смолистого — витал в пространстве. Однако под этим чистым букетом сквозила сладковатая, почти приторная нота, напоминающая о больничной палате или усыпляющем зелье.

Осмотр окрестностей, всё ещё сопровождаемый лёгким головокружением, открыл разительные перемены. Хотя мы стояли на знакомом каменном пьедестале, окружение преобразилось до неузнаваемости. Вместо готических стрельчатых сводов и мрачных витражей взгляду открылись светлые, плавные арки, словно выточенные из белого песчаника. Стены украшали не руны, а изящные фрески с изображениями целебных растений, символов гармонии и жизни. Всё вокруг дышало покоем, умиротворением и тишиной. Тишиной, которая в наших с Кайлом напряжённых сердцах звучала оглушительно и зловеще.

Именно тогда внимание привлекла деталь, от которой по спине пробежали мурашки. Просторная приёмная оказалась абсолютно пустой. Ни стражников у входа, ни слуг, готовых принять гостей, ни даже случайного целителя, проходящего по своим делам. Никого. Мягкий свет лился из скрытых источников, озаряя пустующие скамьи и идеально чистый каменный пол. Это была не просто тишина — мёртвая, неестественная тишина, словно в храме, где забыли бога, или в операционной, где вот-вот должно начаться нечто ужасное.

Кайл уже спрыгнул с пьедестала — движение бесшумное и плавное, словно у большого хищника. Правая рука сама собой легла на рукоять кинжала за поясом. Застыв в напряжённой позе, он вслушивался в тишину, взгляд скользил по аркам, уводящим вглубь здания. Вся его фигура выражала готовность к бою, к взрыву насилия в этом царстве показного спокойствия.

И тогда звук прорезал тишину.

Приглушённый. Женский. Крик.

Длившийся меньше секунды, он оборвался так внезапно, словно кому-то заткнули рот ладонью или... перерезали горло. В нём не слышалось ярости — лишь чистый, немой ужас.

«Мы опоздали?» — пронеслось в голове ледяной, отчаянной мыслью. Сердце провалилось куда-то в пятки.

Но тело среагировало быстрее разума. Кайл уже рванул вперёд, в сторону, откуда донёсся звук. Бросок за ним последовал без раздумий — ноги сами понесли по скользкому каменному полу. Холодный металл браслета на запястье давил на кожу, напоминая о жалком, ни на что не годном в настоящей схватке, но единственном крошечном клочке контроля.

Новый вихрь хаоса, ещё более страшный, поглотил обоих. На сей раз на кону стояла не только собственная жизнь, но и того, кто для нас перестал быть разменной монетой в игре, превратившись в человека, ради которого стоило бороться.

Красные стены

Короткий, обрывающийся крик, пронзивший тишину, заставил Кайла рвануть с места, превратив в тёмный смерч, несущийся по белому коридору. Ни единой секунды на раздумья — лишь животный импульс бежать, не отставать, не оставаться одной в этой давящей стерильной пустоте. Пришлось помчаться следом, чувствуя, как сердце колотится в такт общему отчаянному бегу.

Это место, казалось, было создано для того, чтобы сводить с ума. Дом Белых Лилий не имел ничего общего с виденным ранее. После сумрачной готики дворца и зловещего хаоса Дома Тайного Вздоха пронзительная, яркая белизна резала глаза. Свет лился отовсюду — с потолка, из стен, — холодный, безжалостный, не оставляющий теней, будто выжигающий саму возможность укрыться. Идеально гладкие стены, начищенные до блеска полы — всё сливалось в ослепительное, бесконечное пространство, где терялось чувство направления и времени.

Воздух оставался густым и обманчивым. Верхняя нота — резкий, химический запах антисептика, въедливый и тошнотворно чистый. Но под ней, словно гниющая подложка, сквозила сладковатая, приторная вонь — помесь аромата усыпляющих трав, пота, болезней и отчаяния. Этим воздухом невозможно было надышаться — лишь подавиться.

Тишина. Не благоговейная, а гнетущая, мёртвая. Лишь эхо собственных шагов, гулко отдававшееся в белых стенах, и прерывистое дыхание нарушали этот кошмарный покой. Мозг, отчаянно цепляясь за знакомые ассоциации, выдал давно забытое воспоминание: государственная психиатрическая лечебница на окраине Петербурга. Та же давящая стерильность, тот же ужас, сквозящий из-за каждой запертой двери с крошечным глазком. Тогда приходилось быть криминалистом, приехавшим по формальному вызову. Теперь оказалась по ту сторону кошмара. «Неужели здесь держат Дамиэна?» — пронеслось в голове, заставляя сердце сжиматься от внезапной, острой жалости. В таком месте можно было сойти с ума без всякой магии.

Промчавшись мимо бесконечных белых дверей, приходилось слышать доносящиеся из-за них звуки: тихий монотонный плач из одной, сдавленное бормотание из другой. Щёлканье замков, скрежет засовов — всё складывалось в жуткую симфонию заточения. Место напоминало не лечебное учреждение, а тюрьму для разума, упакованную в безупречную белую упаковку. Жалость к Дамиэну, запертому в этом аду, смешивалась с личным, иррациональным страхом перед подобными местами. Именно этот страх придал ногам новые силы, заставив выжать из себя последнее, чтобы не отстать от несущейся впереди широкой спины в чёрном мундире — единственного твёрдого ориентира в размытом белом мире.

Резкий поворот — и мы ворвались в большой просторный зал. На мгновение взгляд, привыкший к узким коридорам, ослеплён чистотой и пространством: прямые ряды скамей, пустующие столы, неподалёку нечто вроде стойки медсестры. Показалось, что мы просто опоздали, что все уже ушли.

И в этот миг ложного успокоения железная хватка на плече резко дёрнула назад. Потеряв равновесие, пришлось грубо прижаться спиной к его мундиру, оказавшись полностью заслонённой. Прежде чем успела понять происходящее, нос ударило резким, знакомым и до ужаса чуждым в этом стерильном месте запахом.

Запахом свежей крови и смерти.

Этот запах обрушился в ноздри — густой, медный, со сладковатым оттенком, тот самый, что навсегда врезается в память всякому, кому довелось побывать на месте преступления. Но здесь его было слишком много, невыносимо много. Он висел в стерильном воздухе чудовищным парадоксом, едким туманом, от которого слезились глаза и сводило желудок.

Мозг, привыкший к виду смерти, на секунду отказался обрабатывать информацию, скользя по деталям, но не складывая их в единую картину, отчаянно пытаясь защититься от шока.

Белоснежная стена напротив оказалась испещрена алыми брызгами, будто безумный художник швырял в неё полные кисти крови. Длинные, рваные полосы, словно оставленные когтями неведомого зверя, тянулись от потолка до пола. На идеально начищенном кафеле лежало то, что ещё недавно было людьми. Тела, вернее, их части, разбросаны с немыслимой, бессмысленной жестокостью. От одного осталась лишь рука, всё ещё сжимающая обрывок белого халата. В другом углу... лучше не смотреть. Это не поле боя. Это скотобойный цех, ад, упакованный в стерильную белую упаковку. И над всем этим царила оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Кайла за спиной.

Именно тогда в поле зрения попало движение — единственное во всей этой мёртвой панораме.

У дальней стены, возле опрокинутого стола, прижавшись к нему спиной, сидела молодая медсестра. Её лицо исказилось немым ужасом, а руки, с которых капала алая жидкость, тщетно пытались прикрыть от того, что медленно и неумолимо надвигалось из полумрака.

Тень.

Тот самый монстр из Зеркального зала. Тот самый, что должен был быть уничтожен. Ледяная волна прокатилась по всему телу, сковывая мышцы. «Он жив... — пронеслось в голове, отчего мир на мгновение поплыл. — Чёрт возьми, он выжил тогда...»

— Это он напал на тебя и моего брата в Зеркальном зале? — раздался у самого уха голос Кайла, тихий и абсолютно лишённый паники.

Спина, к которой всё ещё приходилось прижиматься, напоминала натянутый стальной трос. Вопрос прозвучал без малейшего любопытства — лишь холодная, расчётливая оценка угрозы. Приготовление к убийству.

— Да... — собственный голос прозвучал неожиданно хрипло. — Он очень силён... И опасен.

Большего не потребовалось. Пока Кайл делал первый шаг вперёд, отвлекая Тень от девушки, взгляд невольно зафиксировался на медсестре — на её глазах, полных слепого животного страха. В этот момент внутри что-то переключилось. Инстинкт полученный в полиции и годами отработанный алгоритм «найти пострадавшего — оказать помощь», внезапно пересилил парализующий ужас.

Пришлось рвануть вперёд, петляя между разбросанными останками, стараясь не смотреть под ноги, не думать о том, на что наступаешь. Мир сузился до единственной цели — добраться до неё.

Присев рядом, пришлось схватить девушку за плечи. Та вздрогнула, её глаза, полные слёз, безумно уставились в ответ.

— Где рана? — прозвучал неожиданно твёрдый вопрос.

Беспомощный жест в сторону бока. Белый халат в том месте пропитан тёмно-алой влагой. Рваный, глубокий разрез, явно оставленный когтями. Кровь сочилась густо, но пока не била фонтаном.

Взгляд метнулся по сторонам в поисках чистой ткани. Ближайший объект — тело врача в неестественной позе, его халат ещё относительно цел. Без лишних мыслей, на чистом автомате, пришлось наклониться, схватить рукав и рвануть на себя. Ткань с треском поддалась. Свернув в тугой ком, пришлось с силой прижать к ране.

— Держи! — прозвучала команда, вкладывая её дрожащие руки в свои для продолжения давления. — Не отпускай!

Встретившиеся взгляды сказали больше слов: в её — бездонная благодарность и страх, в моём — надеюсь, решимость.

— Спасибо... — прошептала она, губы побелели. — Эта... штука... появилась так внезапно... из ниоткуда... и просто... просто начала резать всех...

Эти слова, пусть и ожидаемые, подтвердили худшие опасения. Происходящее не было целенаправленным убийством — настоящая бойня, стихийное бедствие в облике ночного кошмара. И где-то здесь, в этом аду, возможно, находился Дамиэн. Или тот, кто его разыскивал.

Пока приходилось прижимать ладони медсестры к её ране, за спиной разворачивалось нечто, превосходящее земное понимание. Битва в Зеркальном зале напоминала отчаянный балет — Дамиэн парил, уворачивался, его атаки оставались быстрыми и точными, но сквозь них явственно проступала обречённость, попытка выжить перед превосходящей силой. То, что демонстрировал Кайл, балетом назвать было невозможно. Скорее — методичный разбор завалов. Работа бульдозера, неумолимо сносящего всё на своём пути.

Никаких криков, никакой метании. Первый выстрел ослепительным пучком света был произведён почти небрежно, с десятка шагов. Луч, тот самый, что убил наёмника в покоях, врезался в тёмную массу Тени. Если в Зеркальном зале подобные атаки лишь ненадолго сковывали монстра, теперь раздался оглушительный шипящий звук, будто раскалённый металл опустили в воду, и Тень дёрнулась назад с такой резкостью, где читалась уже не просто ярость, но настоящая боль. Кайл не отвлекал противника — он причинял ему реальный, ощутимый урон.

Монстр, забыв на мгновение о медсестре, с рёвом развернулся к новой угрозе. Пульсирующая форма двинулась навстречу, пытаясь обрушить всю тяжесть леденящего душу присутствия. Однако Кайл не отступил ни на шаг. Его движение навстречу сопровождалось тяжёлыми, мерными шагами, словно удары молота о наковальню.

При сокращении дистанции в руке вспыхнул клинок. Не изящный кинжал Дамиэна — настоящее боевое оружие, лезвие которого покрылось инеем, от которого заломило в зубах даже на расстоянии. Никакого фехтования — только рубка. Каждый удар, короткий и мощный, лишённый всякого изящества, оставался невероятно эффективным. Свистящий клинок рассекал эфирную плоть Тени, оставляя длинные дымящиеся шрамы, которые не затягивались мгновенно, а медленно сочились чёрным дымом, словно кровью.

Контроль над ситуацией был абсолютным. Каждое движение Тени встречалось либо ослепляющим лучом, либо взмахом ледяного клинка. Монстру не позволяли использовать главное оружие — страх и неосязаемость. Происходило физическое вытеснение, зажим в угол, где само присутствие Ловца Душ становилось стальным саркофагом, сжимающимся вокруг твари. Здесь не было борьбы — лишь подавление. Доминирование.

«Боже... — пронеслось в сознании, не позволяя оторвать взгляда от демонстрации чистой, неразбавленной силы. — Он настолько... сильнее». Холодное, пугающее восхищение поднималось к горлу. Эта мощь, эта безжалостная эффективность — та самая, что сломала Жульена, что одним движением вырубила лаборанта. Та самая, что заставляла сжиматься от страха перед ним. Но сейчас, направленная на существо из самых жутких кошмаров, она вызывала дикое, иррациональное облегчение. Пока этот «монстр» оставался рядом, готовность простить Кайлу всё казалась единственно возможной.

И тогда началась финальная атака. Он не искал слабое место — создавал его. Серия быстрых, почти одновременных ударов клинком заставила Тень отпрянуть к стене, к большому декоративному зеркалу у медпункта. В тот миг, когда монстр, казалось, собрался для нового рывка, Кайл выбросил вперёд не руку, а весь корпус. Из сжатого кулака вырвался не луч, а целый сноп ослепительно-белой энергии, широкий, как клинок меча, пронзивший Тень насквозь.

Раздался звук, от которого кровь застыла в жилах. Не рык, не шипение — пронзительный, неземной визг, наполненный такой чистой, бездонной агонией, что, казалось, воют сами стены. Тень затрепетала, её форма исказилась, потеряв чёткость, превратившись в клубящееся облако чёрного дыма и боли. Метание прочь произошло не в нашу сторону, а в единственное доступное укрытие — гладкую поверхность зеркала. Тёмная масса втянулась внутрь, словно вода в сток, и стекло на мгновение почернело, прежде чем вновь стать обычным зеркалом, отражающим бойню.

В наступившей тишине, густой и звенящей после кошмарного визга, слышалось лишь тяжёлое, ровное дыхание Кайла. Его фигура застыла в лёгком наклоне вперёд, плечи напряжённо вздымались, а с лезвия кинжала на окровавленный пол капали чёрные, дымящиеся капли.

Тишина, воцарившаяся после битвы, оказалась гуще и тяжелее предшествовавшего ей хаоса. Лишь тяжёлое, ровное дыхание Кайла нарушало мёртвую тишину зала. Застыв в легком наклоне, он не отрывал взгляда от зеркала, поглотившего монстра. Ни тени торжества или облегчения на его лице — лишь гримаса чистейшей, леденящей досады. Сжатый кулак выдавал внутреннее напряжение, по костяшкам пробежала судорога.

— Чёрт, — прозвучало низко и хрипло, словно сквозь стиснутые зубы. — Я его упустил.

Не радость от победы, а ярость от незавершённого уничтожения читалась в каждом его движении. Эта неутолённая жажда разрушения заставляла внутренне содрогнуться — в нём всегда таилась тонкая грань между защитником и палачом.

Резким движением развернувшись, он устремил тяжёлый, неумолимый взгляд на медсестру, всё ещё сидевшую побледневшей и дрожащей.

— Ты, — прозвучало без капли сочувствия, голосом командира, требующего донесения. — Где мой брат? Лорд Дамиэн. Срочно.

Девушка вздрогнула, глаза расширились от нового витка страха.

— Лорд Дамиэн... — сглотнув, попыталась собраться с мыслями. — Его поместили в процедурную... для наблюдения. Она в трёх коридорах отсюда, нужно повернуть налево у статуи Целительницы, потом...

Пока та, запинаясь, выдавала указания, взгляд по старой профессиональной привычке автоматически скользил по залу. Внутренний криминалист, превозмогая шок и ужас, вёл мысленную опись, сканируя картину преступления в поисках несоответствий. Белые халаты врачей, тёмная униформа стражников, простые одежды слуг... И вдруг осознание наступило с пугающей ясностью: среди этого хаоса, среди разбросанных тел и их частей, отсутствовал один весьма специфический силуэт — невероятно тучная фигура в нелепом пышном камзоле.

— Среди трупов нет Гримоальда, — прозвучало ровно и чётко, словно доклад на оперативном совещании.

Кайл замер. Его взгляд, секунду назад прикованный к медсестре, медленно повернулся ко мне. В глазах вспыхнула не удивления искра, а мгновенное холодное понимание. Вопросов об уверенности не последовало — он знал: ошибки не было. Его мозг, отточенный годами интриг и войны, с пугающей скоростью соединил факты. Гримоальд был здесь. Тень устроила резню. Гримоальда нет среди мёртвых. Вывод оказался неизбежным и ужасающим.

— Он или уже сбежал, — прозвучало, каждый звук отточенный, как лезвие, — или... — микроскопическая пауза, и в глазах промелькнула тень того самого животного ужаса, — или тоже ищет моего брата. Нужно опередить!

Движение началось мгновенно — его рука схватила за запястье. Но теперь это не был грубый захват тюремщика, а железная хватка союзника, безмолвный призыв: «Вперёд! Не отставай!»

Рывок прочь из зала смерти оставил позади медсестру и весь этот кошмар. Ноги сами несли сквозь бесконечные белые коридоры, сердце колотилось, вышибая дыхание. Сквозь физическую усталость и всепоглощающий страх пробивалось новое, незнакомое чувство — ясная, холодная, как лезвие ножа, цель. Больше не бегство от угрозы, не паническое реагирование, а стремительное движение навстречу опасности. Превращение в охотников. На кону оказалась жизнь того, чья доброта и попытка защиты стали единственным проблеском человечности, чего-то настоящего в этом аду лжи, магии и крови.

«Прошу, — заклинала про себя, повторяя мантру в такт общим шагам, — пусть успеем. Пусть не опоздаем во второй раз».