Первая кровь. Глава 10.

Автобус №46 подпрыгивал на разбитой брусчатке, разбрызгивая грязную воду с асфальта на поребрик улицы Пестеля. Я сидела у окна, сжимая новенький чемоданчик криминалиста — тот ещё пах пластиком — так сильно, что пальцы затекли. В ушах стоял оглушительный гул, но исходил он не от двигателя, а от бешеного стука собственного сердца.

«Папина принцесса».

Эти слова, брошенные мне вслед вчера в отделе наглым молодым оперативником, жгли куда сильнее, чем утренний кофе, который я так и не смогла проглотить. Он сказал это громко, специально, на весь коридор 28-го отдела полиции Центрального района. Все услышали. Все промолчали.

Мне было двадцать девять лет, а чувствовала я себя на все шестнадцать — неуклюжей, гиперответственной девочкой, которую привели за ручку на взрослый праздник жизни. Вот только этот «праздник» пах формалином, дешёвым одеколоном и привкусом лежалого страха.

Всё это было ошибкой, грандиозной, колоссальной ошибкой. Я должна была сейчас стоять за прилавком книжного на Лиговском, вдыхать аромат свежей бумаги и перебраниваться с завсегдатаями из-за новых романов. Вместо этого я ехала на своё первое дело. На свой первый труп.

Всё благодаря отцу, полковнику Фёдору Вельскому, который сначала практически заставил меня поступить на криминалиста, а теперь, спустя годы давления, устроил на работу в полицию. Человек, который никогда не просил, а приказывал. Для него слова «не хочу» и «не могу» были признаком морального разложения.

«Мир — дерьмо, Алиска. Но если смотреть ему в глаза, хотя бы не обосрёшься от страха».

Его любимая присказка, вбиваемая в меня с одиннадцати лет. Он приходил ночью пьяный с работы, пропахший дешёвым коньяком и смертью, садился на край кровати и рассказывал истории, перед которыми меркли даже самые жуткие тру-крайм подкасты. Говорил ровным, почти механическим голосом. Он не пугал меня специально — он закалял, готовил к жизни. К своей жизни.

И вот — готово. Дочка полковника Вельского, вчерашняя продавщица, устроенная по блату в криминалисты, едет оправдывать его веру. Или позорить его имя. Третьего не дано.

Автобус резко затормозил у Летнего сада, и я едва не съехала с сиденья. Сердце провалилось куда-то в пятки. Пункт назначения — Марсово поле.

Я вышла на улицу, и осенний питерский ветер ударил в лицо колючей влажной хмарью. Натянув капюшон дешёвого ветрового костюма из «Спортмастера», я поплелась за толпой зевак и парой патрульных машин с мигалками. Ноги стали ватными.

Место уже было оцеплено. Жёлтая лента трепетала на ветру, отгораживая клочок сырого осеннего утра от всего остального мира. За ней копошились люди в форме и в гражданском, и все они оборачивались, когда я, краснея до корней волос, пролезала под лентой, демонстрируя удостоверение.

— Вельская? Криминалист? — Крупный мужчина в толстой куртке скептически окинул меня взглядом. — Полковник предупреждал, идите туда, к скамейке. Следователь вас уже ждёт.

Он махнул рукой вглубь Марсового поля, и я поплелась, чувствуя себя космонавтом, выброшенным в открытый космос без скафандра.

И тогда я увидела ту самую скамейку. И то, что на ней.

Мир не замедлился, как показывают в кино. Наоборот, он резко ускорился, закружившись каруселью из лиц, голосов, вспышек фотоаппаратов. Но в самом центре этого вихря была она — неподвижная точка, тихая гавань ужаса.

Девушка сидела на скамейке, прислонившись головой к спинке, будто задремала. На ней была лёгкая куртка-ветровка, джинсы, кроссовки — всё как у всех. Если бы не одно «но».

Её всю истыкали.

Тёмные, почти чёрные дырочки на ветровке, в районе груди и живота. Десяток, не больше. Аккуратные, почти медицинские. Но из-под них расползались мокрые, ржавые пятна, уже успевшие впитаться в ткань. Руки были сложены на коленях, пальцы изящно вытянуты. Лицо... Боже, лицо.

Я узнала её сразу.

Наталья. Я не знала её фамилию тогда — просто Наташа. Девушка из «Шоколадницы» на Невском, куда я заскакивала перед работой за своим спасением — двойным капучино. Она всегда была там, с книгой в телефоне, всегда заказывала флэт-уайт с двойным сахаром. Мы пару раз кивнули друг другу; один раз столкнулись в очереди, извинились одновременно и рассмеялись.

— Простите!— Ой, извините!

Её смех был лёгким, немного смущённым. А глаза... карие, очень живые.

Теперь эти глаза смотрели в серое питерское небо, ничего не видя. Выражение на её бледном, почти восковом лице было странным — не страх и не боль, а лёгкое удивление, будто она не понимала, что происходит. Губы были приоткрыты, словно она хотела что-то сказать, спросить: «За что?»

Желчь резко подкатила к горлу. Я отвернулась, судорожно сглотнув, и упёрлась взглядом в мокрый асфальт, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Руки затряслись.

— Ну что, «принцесса», готова к работе? Или папочке позвонить, чтобы отменил экскурсию?

Я подняла голову. Передо мной стоял он — следователь Валентин. Молодой, холёный, в дорогом пальто, которое явно не предназначалось для прогулок под дождём. Его глаза, холодные и насмешливые, бегали по моему лицу, выискивая признаки слабости.

— Я... я готова, — выдавила я, заставляя себя выпрямиться.

— Блестяще, — он язвительно улыбнулся. — Тогда не задерживайте. Я осмотр уже почти закончили+. Ваша задача — найти то, что мы, профессионалы, упустили. — Он сделал ударение на слове «профессионалы», давая понять моё место в этой иерархии.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и, отворачиваясь от его мерзкой ухмылки, сделала первый шаг к скамейке.

С каждым пройденным метром страх отступал, уступая место странному, леденящему спокойствию. Мой мозг, годами тренированный отцом на чужих историях, а потом — на криминальных учебниках и знаниях, вдолбленных в подкорку во время занятий в университете Министерства внутренних дел, наконец-то включился в работу. Я чувствовала, как внутри щёлкает невидимый переключатель: девочка Алиса, которая боялась опозориться, осталась позади. Наступала очередь криминалиста Вельской.

Я остановилась в полуметре от скамейки, доставая из чемоданчика одноразовые перчатки. Резина неприятно затрещала, облегая пальцы, а дождь тем временем заморосил тише, словно затаив дыхание в ожидании.

Первое, что бросилось в глаза — неестественность позы. Жертва сидела слишком прямо, слишком аккуратно: руки симметрично лежали на коленях, ноги были сомкнуты. Так не засыпают и уж тем более так не умирают в агонии от двенадцати ударов ножом.

— Кто её нашёл? — спросила я, не отрывая взгляда от тела.

— Мы, — раздался голос позади.

Обернувшись, я увидела двух патрульных — молодых парней. Один был бледен как полотно, второй с неестественно суровым выражением лица.

— Патруль ППС, Илья и Егор. Обходили территорию, увидели... это.

Тот, что был бледнее — Илья, — казалось, вот-вот потеряет сознание.

— Она сидела так? Её не двигали?

— Нет, — твёрдо ответил Егор. — Всё как есть, вот только... — он запнулся.

— Что?

— Вещи рядом. Они были аккуратно разложены на скамейке: сумка, кошелёк, телефон. Мы ничего не трогали, только проверили пульс.

Я перевела взгляд на край скамейки. Действительно — небольшая кожаная сумка, рядом кошелёк, смартфон в розовом чехле. Всё аккуратно, почти парадно, ничего не раскидано, не валялось на земле.

Контраст между этой убийственной аккуратностью и дикой жестокостью преступления сводил с ума. Убийца явно был в ярости, но потом... успокоился? Привёл всё в порядок? Испытывал угрызения совести?

«Вещи жертвы разложены на скамейке, признаков обыска нет. Версия ограбления маловероятна», — промелькнула мысль.

Присев на корточки и стараясь не поднимать взгляд в мёртвые глаза Наташи, я сосредоточилась на деталях. Скамейка — старая, деревянная, вся в трещинах.

«Осмотр периметра, видимых следов рук нет. Требуется обработка дактилоскопическими порошками».

Достала магнитную кисть, баночку с чёрным мелкодисперсным порошком и лёгкими, точными движениями начала обрабатывать поверхность. Порошок облепил мельчайшие неровности, но это были лишь размазанные, нечитаемые отпечатки — скорее всего, от случайных прохожих.

«Следы рук отсутствуют, либо непригодны для идентификации».

Направив небольшой фонарик, которым было удобно вычленять детали на месте преступления, под острым углом на землю под скамейкой, я сразу заметила отпечатки.

— Егор, Илья, это ваши следы? — показала я на пару свежих отпечатков с рифлёным протектором полицейских ботинок.

— Да, точно, — кивнул Егор.

— А этот? — перевела луч чуть в сторону.

Там отпечатался ещё один след — чёткий, небольшой, от кроссовок или мокасин с почти стёршимся рисунком протектора. И он был всего один — ни подхода, ни ухода. Словно кто-то стоял здесь неподвижно, наблюдая за скамейкой.

— Это не наш, — уверенно сказал Илья, бледнея ещё больше.

Кивнув, я зафиксировала:«Обнаружен единичный след обуви. Изготовить гипсовый слепок». Сделала несколько снимков с масштабной линейкой.

— Уже фотографировали? — обратилась я к Валентину, наблюдающему за мной с расстояния.

— Да, — буркнул он. — Все стандартные ракурсы, можете не беспокоиться.

Проигнорировав его, я сделала свои снимки: общий план, детали ран, разложенные вещи, след. Вспышка слепила, оставляя на сетчатке багровые пятна.

Затем принялась осматривать вещи. Кошелёк — деньги и кредитки на месте. Аккуратно упаковала в бумажный пакет. Смартфон заблокирован — тоже в пакет. В сумке — косметичка, ключи, салфетки, чистый блокнот и книга «Взаимное укрощение» Екатерины Васиной. Ничего полезного.

Вновь взглянув на тело, я приблизилась к ранам. Слабый металлический запах крови перебивался чем-то ещё — химическим, горьким. Проведя пальцем в перчатке по краю раны, я поднесла его к носу, превозмогая тошноту. Кровь... и что-то ещё. Спирт? Антисептик? Странно.

«На одежде присутствует посторонний химический запах, предположительно — дезинфицирующее средство».

Вдруг мой взгляд упал на джинсы — на правом бедре виднелось едва заметное потёртое пятно. Присев ещё ниже, я различила микроскопические частицы чего-то тёмного и вязкого. Аккуратно собрала образец пинцетом на предметное стекло, затем в стерильный контейнер.

«Обнаружены микрочастицы иной фактуры. Возможен перенос с одежды преступника».

— Вельская! — резко прозвучал голос Валентина. — Хватит копаться в грязи! Решила потренироваться, забыла универские лекции?

В спину упёрлись насмешливые взгляды оперативников. Я выпрямилась, чувствуя, как жар стыда заливает щёки, но внутри уже закипала ярость — не на них, а на себя за эту неуверенность и на него за то, что мешает работать.

— Нож, — прозвучало тихо, но с такой чёткостью, что даже шелест дождя на мгновение затих.

Валентин нахмурился, сделав шаг вперёд.— Что?

— Где орудие, его не нашли? Или даже не искали? — голос мой окреп, набирая уверенность с каждым словом.

Он фыркнул, скептически оглядев окрестности.— А где его искать? Убийца, наверное, с собой унёс. Или в кустах, мы потом прочешем.

Я окинула взглядом ровный газон, кусты вдалеке — бесполезно.— Он его не уносил, — твёрдо заявила я, глядя ему прямо в глаза. — И не бросал здесь, а ушёл с ним.

— И с чего вы это взяли, мисс экспертность? — его голос стал опасным и насмешливым.

— С того, что он — педант, — указала я на разложенные вещи. — Он привёл здесь всё в порядок, будто готовил к осмотру. Но сам был в состоянии аффекта. Смотрите на раны: первые удары были сильными, рваными, — я показала на область груди, где ткань была порвана сильнее, края ран неровными. — Колотые раны, узким острым предметом, вероятно, стилет или хозяйственный нож. Глубокие. Затем аффект прошёл. Остальные удары... уже не такие яростные. Более точные. Контролируемые. Он пришёл в себя и ему стало страшно. Он не стал бы бросать орудие здесь, рядом с телом — это слишком опасно. Он унёс его с собой, чтобы выбросить где-то подальше, где его не найдут: в воду или в мусорный бак. Но не здесь.

Я замолчала, переводя дух. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь щелчками затвора камеры и шелестом дождя. Все смотрели на меня: Илья и Егор — с открытыми ртами, Валентин — с лицом, вытянувшимся от изумления и злости. Оперативники перестали перешёптываться.

— Вы... — начал он и запнулся. — Вы только что приехали! Вы даже...

— Я осмотрела место, — перебила я, и мой голос впервые прозвучал твёрдо и уверенно, без тени дрожи. — Я нашла след, который вы все прошляпили. Я зафиксировала улики, которые вы проигнорировали. И я построила версию, основанную на вещественных доказательствах, а не на догадках. Это называется работа криминалиста, если вы не в курсе.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент подъехала машина с бригадой судмедэкспертов. Возня с телом началась снова, меня вежливо, но настойчиво оттеснили в сторону. Я отошла к краю оцепления, чувствуя, как дрожь возвращается — теперь не от страха, а от адреналина. В кармане лежали стерильные пробирки с образцами, контейнер с микрочастицами, в фотоаппарате — снимки следа. Это было что-то осязаемое, реальное.

Ко мне подошёл Егор, тот патрульный, что был посуровее. — Ты... сильно так, — пробормотал он, глядя куда-то мимо меня. — Про отца они всё врут, зря обижают. Этот след... мы его не видели.

Я кивнула, не в силах говорить, и он отошёл. Просто стояла и смотрела, как чёрный мешок увозят в машину. Увозят Наташу — девушку, которая любила сладкий до невозможности флэт-уайт.

Поняла, что отец был прав. Мир — и правда дерьмо. Но я только что посмотрела ему в глаза и не сломалась. Я выдержала и сделала свою работу.

Потом была работа в лаборатории, бумажная волокита, насмешки коллег, которые быстро стихли, когда я сдала чёткий, структурированный отчёт. Отец вызвал меня к себе в кабинет, кивнул и сказал: «Нормально». Это было высшей похвалой.

Но самое главное случилось позже, когда я уже вышла с работы. Я пошла в ту самую «Шоколадницу». Стояла в очереди и смотрела на то место, где всегда сидела она. И когда бариста спросила, что я буду, я вдруг сказала:

— Флэт-уайт с двойным сахаром.

Я пила этот слишком сладкий напиток, смотря на пустующее кресло, и тихо плакала. Плакала по ней, по незнакомой Наташе. И по себе — той, которая умерла сегодня утром на Марсовом поле и родилась заново.

Я открыла глаза. Вокруг царила тишина казармы Ловцов Душ, воздух пах кожей и холодной сталью. По щекам текли слёзы — горячие, солёные, последние отголоски только что пережитого воспоминания.

Вытерла их тыльной стороной ладони, смахнув прошлое словно пыль. Теперь я понимала. Понимала, почему не сломалась здесь, в этом таинственном мире теней и магии. Потому что моё первое крещение огнём случилось не в Зеркальном зале, а на холодном, сыром Марсовом поле. И учил меня не Дамиэн, а мой собственный, холодный и жёсткий отец.

Разжала кулак, посмотрела на записку. «Держись».

— Держусь, пап, — прошептала в тишину. — Как ты и учил.

И поднялась, чтобы встретить новый день и новую опасность. Уже не зелёная девочка, в теле которой я сейчас была, а криминалист Вельская, та, что смотрит в глаза любому ужасу.

Потянулась, кости затрещали, сбрасывая остатки тяжёлого, но целительного сна. Комната не изменилась — всё та же каменная коробка без окон, та же узкая жёсткая койка, голый стол и стул. Убогая аскетичность этого места теперь, после отдыха, казалась не угнетающей, а... функциональной.

Взгляд упал на стену напротив. Раньше, в полумраке и усталости, я приняла это за неровность кладки, за отслоившуюся штукатурку. Но нет — это была карта. Огромная, натянутая на грубую деревянную раму, испещрённая линиями, значками и причудливыми витиеватыми надписями. Пыль покрывала поверхность толстым слоем, но сквозь неё проступали очертания земель, которых не было ни на одном глобусе моего мира.

«Лунная Империя»,— гласила вычурная надпись в роскошном картуше в углу. Я невольно фыркнула.«Ну конечно, куда уж оригинальнее, прямо как в дешёвом фэнтези».

Но насмешка застряла в горле, когда я начала вглядываться. Это не была схематичная картинка — передо мной висел невероятно детализированный документ. Бескрайние леса, названные «Шепчущими чащами», были покрыты крошечными значками елей и дубов. Через них вились ленты рек с музыкальными названиями — «Серебряная вуаль», «Поющая стремнина». На севере вздымались острые пики «Хребта спящего великана», укрытые вечными снегами. На юге раскинулись «Янтарные степи», испещрённые тропами кочевников.

И повсюду, словно рассыпанные бусины, теснились деревни, посёлки, форпосты. Десятки, сотни названий: «Ветреный перекрёсток», «Камнепад», «Устье трёх форелей». Каждое — с крошечным значком домика или башни. Это были не просто точки на карте — это были жизни. Люди рождались, любили, умирали, ходили по своим делам в этих местах, о которых я никогда не слышала.

А посреди этого хаоса — упорядоченного, живого, дышащего — сиял эпицентр. Столица, раскинувшаяся на берегу огромного озера, в которое впадала река. Его название заставило меня вздрогнуть от неожиданной поэтичности: Сильверрим.

«Серебряная оправа», если перевести с английского. Оправа для озера? Для империи? Название было столь же красивым, сколь и загадочным. И именно здесь, в самом сердце этой чужой, гигантской страны, я и находилась. Запертая в каменной клетке где-то на его окраине.

До этого момента всё было чередой побегов, драк, попыток выжить. Зеркала, тени, убийства, интриги — всё это напоминало дурной сон, лишённый объёма. Но эта карта... Она была осязаемой, реальной. Она показывала масштаб, целый мир, живущий своей жизнью по своим законам. Мир, в котором не было Санкт-Петербурга, Москвы, России. Не было моей старой жизни.

Лёгкая паника, холодная и тошнотворная, сковала желудок. «Навсегда?» — пронеслось в голове. Эта мысль как будто отозвалась эхом в полной тишине комнаты. Не «как выбраться», а «навсегда». Возможность того, что обратного пути нет, что всё, что было раньше — работа, квартира, привычный быт, даже Питер с его проклятыми дождями и туманами — всё это навсегда утрачено, стала вдруг пугающе реальной.

Я отвернулась от карты и сделала несколько шагов по комнате, пытаясь заглушить нарастающую тревогу действием. Комната была крошечной, и три моих шага упёрлись в массивную деревянную дверь с железными засовами.

Инстинктивно я потянула за железную скобу. Дверь не поддалась — глухо, намертво. Знакомый щелчок замка прозвучал и снаружи, напоминая о моём положении.

Заперта, опять.

Но на сей раз это ощущение было иным — не безысходность пленника, а досада союзницы, которую по какой-то причине временно изолировали. Кайл запер меня не для того, чтобы сдать Валуа. Он... оберегал. Скрывал. Но от кого? От своих же людей?

Я приложила ухо к холодному дереву, затаив дыхание. Сначала — ничего. Абсолютная, гробовая тишина казарм. Но потом, спустя минуту напряжённого вслушивания, я уловила звуки: приглушённые, отдалённые. Лязг металла о металл. Короткая, отрывистая команда, произнесённая низким голосом. Удар — тяжёлый, глухой, словно били по мешку с песком и снова тишина.

Тренируются, несут службу, живут своей обычной жизнью. Мир за дверью не рухнул — он просто продолжал существовать без моего участия.

Что они знают? Что им сказал Кайл? Что сын Верховного Ловца прячет в своих казармах чужеземную ведьму, обвиняемую в убийстве принца? Или для них я просто какая-то особая заключённая, о которой не положено спрашивать?

А что, если дверь сейчас откроется? Но не Кайл будет на пороге, а кто-то другой. Гримоальд с приказом Валуа. Или один из ловцов, для которого я всего лишь демон, которого нужно уничтожить.

Мои ладони стали влажными, и я отошла от двери, снова почувствовав себя той самой зверушкой в клетке, выставленной на всеобщее обозрение. Карта на стене теперь казалась не доказательством реальности мира, а картой моей тюрьмы — огромной, бескрайней тюрьмы под названием Лунная Империя.

И я была совершенно одна — с таинственным амулетом в кармане, с запиской от Дамиэна и с головой, полной вопросов, на которые у меня не было ответов. Единственный человек, который мог эти ответы дать, запер меня здесь и исчез. Осталось только ждать и надеяться, что следующее открытие двери не станет последним в моей жизни.

Спустя несколько минут ожидание стало невыносимым. Тиканье собственного сердца отмеряло секунды, каждая из которых тянулась в вечность. Каменные стены, казалось, сходились, грозя раздавить меня своей немой, безразличной твердыней. Я не могла сидеть сложа руки — мой ум, ещё минуту назад метавшийся между отчаянием и решимостью, требовал действия. Любого действия.

Начала с планомерного, почти механического обыска комнаты. Стол — голый, без единого ящичка. Стул — прочный, без потайных отделений. Простукала стены — везде глухой, монолитный звук камня. Отчаяние снова начало подползать, холодным и липким комом подкатывая к горлу.

И тогда я заглянула под койку. В кромешной темноте, в паутине и пыли, пальцы наткнулись на что-то прямоугольное и плоское. Вытащила находку на свет — небольшую книгу в свежем кожаном переплёте без каких-либо опознавательных знаков. На обложке сурово и лаконично было вытиснено: «Устав. Свод законов и наставлений для ордена Ловцов Душ».

Издание было новым, кожа ещё пахла краской и не успела залосниться от частого использования.«Значит, правила игры ещё свежие», — мелькнула мысль.

Схватив книгу, забралась на койку, поджав ноги, и погрузилась в чтение с жадностью утопающего, хватающегося за соломинку. Это был не просто устав — это был ключ. Кодекс чести, свод законов и бесценный кладезь информации о силе, что держала в страхе всю империю. Страницы пестрели сухими, казёнными формулировками, но за ними скрывалась целая вселенная:

Глава 1. О сути и предназначении.Орден Ловцов Душ есть меч и щит Лунной Империи, её недремлющее око. Верность, послушание, беспристрастность — три столпа, на коих зиждется сила наша.Подчиняемся мы и присягаем на верность правящему Дому Кровавого Цветка, ибо лишь он обладает даром видеть сокровенное в душах смертных...

Я проглотила слюну. Так вот как это работает, Валуа был их главным не из-за родства с императором — он был главой, потому что весь его Дом обладал соответствующей магией. Это была не просто политика, это была мистическая иерархия.

Глава 4. О следах души и методах их чтения.Всякое живое существо, наделённое разумом, оставляет на мире отпечаток своей сущности — след души. Маг оставляет след яркий, подобный факелу; простой смертный — свечению свечи; животное — слабому мерцанию...Задача Ловца — видеть сии следы, читать по ним помыслы и деяния, настоящего и прошлого…

Я остановилась, перечитала ещё раз.Настоящего и прошлого.Значит, они могли видеть не только текущие эмоции, но и прошлые поступки? Это меняло всё и объясняло, почему моё отсутствие следа вызывало такой ужас — для них я была не человеком, а дырой в самой реальности.

Глава 7. О взаимодействии с иными Домами.Помни: Дом Пылающего Свитка — хранитель знаний, но и искусный цензор. Дом Белых Лилий исцеляет, но их тоники могут калечить. Дом Тайного Вздоха — друг и враг в одном лице. Бдительность — твой лучший союзник...

Я листала страницу за страницей, и понемногу волнение отступало, сменяясь холодной, ясной концентрацией. Это был всего лишь устав, свод правил. А правила можно изучить. Их можно использовать в игре, которая развернулась в императорском дворце.

Отложила книгу и подняла голову. Взгляд упал на карту Лунной Империи, на сверкающий Сильверрим. Нет! Я не собиралась тут умирать, не собиралась сдаваться. Я — Алиса Вельская и у меня есть дело. Я раскрою убийство кронпринца, очищу своё имя, вызволю Дамиэна из этой проклятой лечебницы. А потом... потом посмотрим. Если этот мир решил меня в себя засосать, сделаю так, чтобы он об этом пожалел. Буду не его жертвой, а его... новой достопримечательностью. Со своими правилами.

Внезапно снаружи, прямо у двери, раздался тяжёлый, уверенный шаг. Лязгнул ключ, щёлкнул массивный замок и дверь распахнулась.

На пороге стоял Кайл. Он был без мундира, с голым торсом, на котором поблёскивали капли пота и старые шрамы, светлые волосы были мокрыми и взъерошенными. Грудь тяжело вздымалась, мощные мышцы пресса и плеч играли под кожей, напряжённые после недавней нагрузки. От него исходил жар, словно от раскалённой печи, и пахло чистой кожей, без примесей мужских парфюмов.

— Извини, что так долго, — его голос прозвучал чуть хрипло от недавнего напряжения. — Только закончилась утренняя тренировка, заскочил в душ и сразу сюда. Поспешил, как только смог.

Я не сразу смогла найти слова, застигнутая врасплох этим внезапным, ошеломляющим зрелищем. Мой взгляд самопроизвольно скользнул по рельефу его живота, по широким плечам, по сильным рукам, на которых вздувались вены. Он был неприятен: надменен, холоден, циничен. Но чёрт возьми... Он был до невозможного, дико, первобытно красив. И в этот момент, глядя на него, я поймала себя на мысли, что в этом чужом, враждебном мире есть вещи, от которых по-прежнему перехватывает дух.