Глава 26. Значимость и защита

— Ты только представь, этому собору больше 8 веков! Это ж как вечность! Что-то из области измерений существования видов на Земле, небесных тел в космосе! Он был свидетелем свадьбы Марии Стюарт и Франциска II, королевы Марго и Генриха Наварского накануне Варфоломеевской ночи, празднования освобождения Парижа от фашистов, где присутствовал генерал де Голль. Отцы французской революции угрожали его снести, если парижане не заплатят за него выкуп. В соборе хранится одна из реликвий христианской веры — терновый венец Христа, добытый в крестовом походе. И вот этот величественный «динозавр» чуть не погиб из-за пожара в 2019, причины которого так до конца неизвестны. Уверен, что виноват какой-то рукожоп — строитель — один из тех, что занимался реконструкцией шпиля. Вот так объект многовекового восхищения человеческой цивилизации в мгновение может разрушить чья-то глупость! — сокрушался Дамир, обнимая Юльку и прижимая ее спиной к себе.

Они стояли по центру площади перед Собором Нотр-Дам-де-Пари и рассматривали витиеватый узор витража над главным входом. Юля, затаив дыхание, молчала.

— О чем думаешь, маленькая? — Дамир наклонился к ее уху и поцеловал в висок.

— О Марго, о Марии Стюарт! Они, наверное, проходили по этому месту, где сейчас стоим мы. Я прямо вижу, как шлейф подвенечного платья Марго стелиться по полу. Как же ей было страшно, — последние слова Юлька прошептала и вздрогнула.

— Почему? — Дамир удивленно выгнул бровь.

— Потому что женщины в их времена — это имущество, трофей. Их отдавали, чтоб, по сути, закрепить сделку. Они становились собственностью мужа, который мог с ними сделать что угодно. Вот Марго, например, отдали в жены тому, кто был врагом ее семьи, просто чтоб выманить гугенотов в Париж на эту самую свадьбу. Понимаешь? Насколько не значима ее жизнь, честь, свобода? Она была просто приманкой! Принцесса Франции, Королева — просто приманка!

— Откуда ты все это знаешь, кроха?

— Чтоб лучше изучить язык, я читала Дюма в оригинале.

— Ты ж понимаешь, что там много художественного вымысла.

— Да, реальность была ещё страшнее.

— Юля, женщина должна быть либо красивой, либо умной, а то и другое — это перебор! — про себя же он ликовал от того, что его Юля именно такая.

— Знаешь, ведь с течением времени ничего не изменилось. Права, независимость женщинам дают закон и мораль. Но, есть те, для которых законы не действуют, а мораль — пустой звук. Для них женщины и сейчас товар. Чего далеко ходить, вот ты, например, тоже купил меня, — Юлька обернулась на Дамира, чтоб заглянуть ему в глаза.

— Не понял! Ты меня в этом ещё и обвиняешь? Это что выходит я как раз тот, кто попирает права женщин? — складка недовольства залегла между бровями Рамазанова.

— Алим продал, а ты купил как вещь. Разве не так?

— Если понадобится снова наплевать на закон и мораль, чтоб спасти тебя, я снова это сделаю, — Дамир сильно сжал ее в объятьях. Подумав, он продолжил — Ты права, прошедшие столетия ничего не изменили. В Москве есть закрытый клуб — "Коллизией", в котором проходят аукционы, где продают женщин. Покупатели — арабские шейхи, владельцы притонов со всего мира, клиник по трансплантации органов, ну и просто садисты, извращенцы. Ты б на таком аукционе стоила бы баснословных денег.

— Видишь ты и сейчас оцениваешь меня как товар, — с укоризной сказала Юлька.

— Всех нас можно оценить. И меня тоже. Я стою столько, сколько стоит мой бизнес, мое имущество и власть, сосредоточенная в моих руках.

— А я?

— Цена большинства женщин — это цена их тела. У тебя оно идеально. Особая статья волосы и глаза — как у ведьмы, которую бы во времена королевы Марго, точно бы сожгли на костре. Голос, танцы на льду, знание языков, твой чемпионский статус — это все выводит твою цену на стоимость хорошей яхты. Думаю, пару миллионов долларов. Забавно, — Дамир улыбнулся, — когда отдавал за тебя пятьдесят кусков, то думал, что это очень дорого. Ты мое самое выгодное вложение.

— А если б перед тобой стоял выбор: я или несколько миллионов, отказался бы от меня? — Юля замерла. Дамир не говорил о чувствах к ней, и этот ее провокационный вопрос — это способ понять, что она значит для него.

— Нет! Для меня ты стоишь больше, — Дамир смотрел вдаль, словно боялся встретиться с ней взглядом, чтоб не выдать себя.

— Сколько? Сто тыщ мильёнов? — изображая Малыша из «Карлсона», спросила Юля.

— Больше, малыш! Намного больше! — усмехнулся он, принимая ее игру.

* * *

Кругом одни негры. Ой, пардон, простите за мой французский, афро-европейцы. Юля ела блинчик с нутеллой, которые готовят прямо у покупателя на глазах и продают в многочисленных фудтраках на улицах Парижа. Она не смогла удержаться, заслышав их ароматный запах, потому теперь не могла зайти с Дамиром в банк, где он хотел обналичить немного денег в местной валюте. Юлька уплетала блинчик, удерживая двумя руками конверт, и глазела по сторонам. А кругом были они — афро-европейцы. Ещё два года назад, когда Юля была здесь, приехав на Чемпионат Европы, их было много, но всё-таки не так, чтоб все кто был на улице вокруг — это они. Сейчас Юля казалась белой вороной среди них. Провожая глазами особенно шумную кампанию, Юля размышляла о насущном, не замечая того, что кампания заметила ее.

Насущное у Ковалевской буквально встало ребром. В сексе с Рамазановым был один момент, который не давал ей покоя — Дамир никогда не предохранялся и кончал в нее. В первый же раз, когда это произошло, Юлька в силу своей неопытности и стеснения не посмела спросить об этом. Но, конечно, расклад, при котором она забеременеет, ее не устраивал, потому она сразу же сходила на прием к гинекологу и стала принимать таблетки. Говорить с Дамиром об этом она не решалась. Глупо было думать, что он не понимает, к чему это может привести, а значит, либо он сознательно делает все для того, чтоб у них был совместный ребенок, либо он считает, что вопрос контрацепции должна решать Юля, а не он. Выходит, что обсуждение этого вопроса автоматически приведет к тому, что Юле придется сказать ему, что она детей не хочет. А вдруг он все же планирует ребенка, и тогда он точно запретит принимать ей таблетки. Но она не готова сейчас стать матерью. Именно поэтому Юля предпочитала не поднимать эту тему.

Несмотря на гнетущую атмосферу недосказанности, Юля утешала себя тем, что считала, будто у нее все под контролем. Так было до сегодняшнего утра, когда она поняла, что у нее задержка. Это открытие она сделала пока Рамазанов ещё спал. Она спустилась в холл отеля, в аптечном киоске купила тест, потом ждала приговора в ванной. И вот с момента, когда она увидела две полоски, Юля не знала, как поговорить с ним. Волшебное слово — "кстати", которое она обожала, и умело использовала, как связующее звено среди несвязуемого, в данном случае было бесполезным. "Отличная погода сегодня! Кстати, я беременна!" — не… Каким бы не было первое предложение, "кстати" не склеит с ним второе. Юля не только не знала, как сказать Рамазанову это «второе», она не знала, что в принципе ей делать! Кроме того, Юля отчетливо понимала, что если она скажет, то принимать участие в решении вопроса она уже не будет, Дамир, как и всегда, все решит за нее. А она была не уверена, что его решение ее устроит.

Из этих мыслей о грядущем тектоническом сдвиге в ее жизни ее выдернула наглая ладонь, которая легла ей на задницу. Юлька от неожиданности поперхнулась и обнаружила, что стоит в плотном кольце тех самых афро-европейцев, которые таращились на нее с другой стороны улицы пять минут назад. Теперь они окружили ее, нагло скалились, обзывали ее "белой шлюхой", угрожали, что поимеют ее прямо тут, и, толкая друг к другу, стали хватать за все выступающие части тела. Юля бросила блинчик в морду одному из них, и, пытаясь отбиться, пятилась и била их по рукам своей маленькой сумочкой. Все происходило среди бела дня, в центре Парижа, но прохожие боялись вмешиваться и переходили на другую сторону улицы. Охранник в банке, который прекрасно видел через стеклянную дверь, что происходит, поспешно отвернулся. Полиция словно вымерла. Юля не звала на помощь, не плакала, не голосила, она разъяренно отбивалась. Они уже схватили ее, зафиксировав руки за спиной, и стали рвать на ней одежду, но Юлька пыталась укусить и брыкаться ногами, она не сдавалась. Вдруг кольцо ублюдков стало быстро редеть. Со стонами и криками они разлетались веером на полу вокруг. Когда Юля почувствовала, наконец, что снова свободна, рядом с ней стоял Дамир. Он был в ярости.

— Юля, твою мать! Почему ты не зовешь на помощь?! Ждёшь, когда поставят раком? — он дёрнул ее на себя за рукав и потащил вдоль улицы.

Юлька с трудом поспевала за ним. Пройдя быстрым шагом квартал и не прекращая материться, Рамазанов завернул за угол и прижал Юлю к стене.

— Ты, сучка, не понимаешь, что ты не одна больше? Что я отвечаю за тебя! Первое, что ты должна была сделать — заорать! Орать мое имя, Юля! Почему этот бабский инстинкт у тебя не работает? — он встряхнул ее.

А вот сейчас запоздавший испуг настиг ее. Она стала дрожать всем телом, глаза наполнились слезами.

— Всё! Всё! Иди ко мне! Ты от страха что ли не поняла что делать? — он прижал ее к себе и стал гладить по голове, — Юля, есть ситуации, в которых ты сама не вывезешь. Это вот одна из них. Ты должна, должна слышишь, обращаться ко мне за помощью. Я твой мужчина, твоя защита.

«Сейчас! Надо сказать сейчас! Хочет решать мои проблемы, вот они!», — размышляла Юлька, уткнувшись ему в плечо. Но что-то останавливало ее. Это был их последний день в Париже, вечером Рамазанов планировал взять машину на прокат и поехать в Нормандию. Если рассказать сейчас, то это может все испортить, ведь неизвестно как отреагирует Дамир, а портить это волшебное время в Париже Юля не хотела. И главное, она так и не приняла решение сама, а потому в очередной раз промолчала.