Глава 28. Новая жизнь

"— Это просто невероятно! Восхитительно! Безупречно! Кантиленное катание, нагромождение прыжков ультра-си, и даже запрещённые элементы. Гравитация не властна над ней. Это лучший прокат Ковалевской. Как жаль, что это лишь шоу-программа и в соревнованиях она не участвует.

— Согласен. Безумно жаль, что она ушла из большого спорта. Уверен, если б она была сегодня среди спортсменов, медаль была бы наша. Я вообще считаю, что этот прокат — это лучшее, что я видел в современном фигурном катании.

— Да! Новая партнёрша Богданова вряд ли способна дотянуться до уровня Ковалевской. Не понимаю, как Таранова могла допустить ее уход.

— Это было умопомрачительное показательное выступление Юлии Ковалевской под композицию "Не могу не любить тебя" в современной обработке, и мы начинаем чемпионат Мира по фигурному катанию, который проходит в Брюсселе…" — спортивные комментаторы продолжали сообщать зрителям о том, что их ждет сегодня.

Юля подъехала к выходу с катка, надела чехлы на лезвия коньков и, сосредоточенно глядя под ноги, шла по мягкой дорожке. Она практически уткнулась в Татьяну Васильевну. Юлька, тяжело вздохнув, подняла на нее глаза. Последний разговор с тренером у Юли был по телефону месяц назад, когда Таранова разразилась гневной тирадой, о том, как Юля ее подвела и прочитала лекцию о контрацепции. Юлькины извинения никак ее не смягчили, и она бросила трубку, не прощаясь. Сейчас Юля ждала продолжения спича тренера и приготовилась оправдываться, если, конечно, удастся вставить хоть слово. Но тут произошло то, чего Юля не ожидала. Скупая на эмоции Татьяна Васильевна, вдруг обняла её и тихо почти шепотом произнесла над ее ухом:

— Я так горжусь тобой, Юля. Ты и Маша — вы лучшие мои ученицы. Даже не так, Юла. Вы лучшие на льду. И для того, чтобы это понять, тебе не нужно надевать на шею медаль, тебе просто достаточно выйти на ледовую арену так, как ты сделала это сейчас. Потому я была не права, а ты сделала верный выбор — лучше подарить жизнь ребенку, чем доказывать всем очевидное.

Юля онемела. Никогда тренер не говорила ей такое. Женщина, которая по сути всегда была жесткой с ней, только требовала, никогда не жалела, впервые по-настоящему похвалила ее. Пока Юля собиралась с мыслями, ее вместе с Тарановой сгреб в объятия Богданов.

— Лучшей будет Ника, и у нее точно будет золотая олимпийская медаль, — наконец, выдавила Юля из себя.

Они еще долго стояли втроем, обнявшись. Для них уходила целая эпоха. Спортивная карьера Юлии Ковалевской завершилась. Конечно, после рождения ребенка она сможет еще участвовать в ледовых шоу, но победить в соревнованиях высокого уровня — нет. Той легкости, уверенности, безупречных движений уже не будет. Время беспощадно ко всем нам, а к спортсменам особенно.

* * *

Юлька чувствовала себя настоящей парижанкой, не француженкой, а именно парижанкой! Такой стала главная героиня Энн Хэтэуэй в конце фильма "Один день" — утонченная, воздушная, стильная и независимая. Но на трансформацию Юли повлияли не только впечатление и желание быть похожей на этот киношный образ, а влияние и пример Софи.

Теперь Ковалевская была одной из миллионов французских женщин, которые рожают и воспитывают детей самостоятельно. Современные европейские женщины настолько эмансипированы, что не хотят жертвовать своей свободой ради семьи. Их осознанный выбор — быть матерью-одиночкой. Именно такие вот вечные мадмуазель виноваты в вымирании французской нации. Ведь, женщины, которые повинуясь материнскому инстинкту, решили продолжить свой род, не вступая в брак, довольствуются, как правило, одним ребенком, а этого никак не хватает, чтоб сохранить и увеличить население страны.

Спортивная слава Софи Боннер была уже на закате, потому она уже имела опыт устройства жизни вне спорта. Софи без какого-либо напряжения смогла найти для Юли работу, причем не одну. Каждый день Ковалевской был расписан по минутам. Она стала тренером по фигурному катанию для девочек-школьниц младших классов, а в свободное от тренировок время занималась скупкой коллекций модных парижских домов для российских магазинов. Юля собирала и организовывала доставку этих закупок в Россию, по сути, представляя собой отдел снабжения магазинов одежды на выезде. В небольшой музыкальной студи на окраине Парижа, начинающая певица под сценическим именем Юла записывала треки для своего первого альбома, который Пепс решил продюсировать, несмотря ни на что. Григорий верил в ее талант, и считал что то, что она какое-то время не сможет давать концертов из-за беременности и родов, только подогреет интригу и интерес к ней. А еще Юле надо было выкроить время на ведение домашнего хозяйства: уборку и готовку. Правда в отличие от прошлого каторжного труда на Рамазанова, теперь Юлька делила эти обязанности с Софи, поскольку теперь они снимали ту самую квартиру на Монмартре вместе. И надо признать, это очень радовало, потому что серьезно облегчало повседневный быт. Оказалось, что Софи божественно готовит! И если для Юльки приготовление еды — это одна из повинностей, то для Софи — это своеобразный дзен, который не мог отразиться на вкусе приготовленных ею блюд.

Ужин — стал отдельным ритуалом для девушек. Стол они накрывали на маленьком открытом балкончике, включали романтичную музыку и уличную гирлянду, опоясывающую ограждение, неспешно ели, много болтали и смеялись.

Беременность Юля переносила легко, только неизбежно округляющаяся фигура мешала уже показывать ряд элементов на льду, передвигаться на велосипеде по городу, да и попросту наклоняться. Но она не унывала, и приспосабливалась к этим изменениям организма со свойственной ей стойкостью.

О Дамире Юля старалась не думать. И чтоб для ее памяти не было никаких провокаций, она даже не распаковала свой чемодан, потому что все вещи в нем были куплены им или за его деньги. Чемодан так и стоял в углу маленькой прихожей. Хотя этого тоже было недостаточно, и по ночам иногда Юлю накрывали воспоминания, и ее подушка пропитывалась слезами. С этим она старалась бороться — загружала себя работой так, чтоб сразу проваливаться в сон, как только принимала горизонтальное положение на кровати.

Юлька нашла некую гармонию в той жизни, которой жила сейчас. Единственное, что удручало — это то, что Ника была далеко от нее, и забрать ее не представлялось возможным. И хоть Юля звонила ей каждый день, но это не могло заменить объятия, в которых обе сестры сильно нуждались.

* * *

Дамир вздрогнул от звука входящего сообщения. Телефон был где-то в глубине номера. Он решил не смотреть, кто там нарушил его покой, потому что не хотелось вставать. Сегодня опять ничего не хотелось, потому он, как и многие предыдущие вечера, проводил один. На этот раз он в номере отеля в Нью-Йорке, окна которого выходили на Центральный парк. Последние месяцы Рамазанов загружал себя командировками, так чтоб вообще не оставаться в Москве, а главное, не оставаться в квартире, в которой все напоминало о ней. Он не напивался больше, потому что понял — это не помогает, не вызывал шлюх — это тоже было без толку. Новый пейзаж за окном каждый день — вот что стало сродни лекарства для него. Это теперь его любимое занятие — садиться перед окном или на балконе с бокалом спиртного и до глубокой ночи наблюдать за живой картиной, что открывалась его взору, до тех пор, пока глаза не начинали закрываться сами собой. Один бокал виски был как анестезия, а созерцание пейзажа — это медитация, способ отключиться от мыслей о ней. Но сейчас это почему то не сработало, и Дамир мысленно вернулся туда, где он ее оставил.

"Кремовый песок — мягкий и пушистый застилает все, до самого горизонта. Здесь на берегу Ла-Манша у города Довиль тот самый пляж, где я хотел, обнять и прижать ее к себе спиной, чтоб целовать в шею, вдыхать запах волос. Просто стоять с ней рядом и смотреть на бескрайний горизонт. Потом бы просунул руку под свитер, чтоб накрыть полушарие груди. И когда она бы стала трепыхаться, чтоб вырваться, сильнее притянул за талию.

— Мир, что ты делаешь? Тут же люди кругом? — зашипела бы моя маленькая скромница.

Я б ничего не ответил, а просто прикусил кожу на ее шее и зажал бы нежный сосок между пальцев. С удовольствием бы наблюдал, как она ойкнет, потом замолчит, часто задышит, как расширятся зрачки, как под наркотой, а потом она станет как воск в моих руках. Я бы повел ее в кабинку для переодевания, которые как маленькие домики расположены при входе на пляж. Я зарезервировал одну из них. И конечно бы мы не переодевались, вода холодная, не время купаться. Но та моя кабинка идеально бы подошла, чтоб снять с нее уже насквозь мокрые трусики и трахать ее так, чтоб она кричала. Положить руку ей на шею, чтоб чувствовать ее пульс под пальцами, знать, что она вся — ее тело, душа, жизнь — все в моих руках. А потом закрыть ей рот рукой, чтоб посетители пляжа не вызвали жандармов, думая что я ее там убиваю. Ни с кем не было такого кайфа. Она так льнула ко мне, так смотрела мне в глаза, так обнимала, что я верил, что она любит меня. Это чувство, когда женщина отдает себя, всецело доверяет тебе, сносит крышу. И за это все готов был бросить к ее ногам, даже мою чёртову верность, которую она так желала получить, и свободу. В полотенце в той кабинке ее ждала маленькая красная коробочка с кольцом!

— Мир, что это? — спросила бы она, когда потянула за полотенце и она упала бы на пол.

— Понятия не имею, кроха. Это ж кабинки общего пользования. Наверное, кто— то до нас забыл здесь.

Она бы открыла ее и с недоумением смотрела на меня.

— Забыл кольцо с бриллиантом?

— Это Франция, Юля! Тут королева разбрасывались подвесками в знак благосклонности к своему любовнику. Так что чему удивляться?

Она бы растерялась, не понимая, что и думать, а я бы закончил это так:

— Что, моя маленькая ведьма? Доигралась? Я решил снова оформить с тобой отношения! Одевай его, Юля! Через две недели в Москве поставишь подпись в свидетельстве о браке! Заявление я уже подал.

Но ничего этого не случилось, потому что она лживая, подлая тварь, предала меня! Если б не та дурацкая клятва, то точно прибил бы суку!", — он в бешенстве выкрикнул последнюю фразу про себя.

Снова раздался звук входящего сообщения, на этот раз в мессенджере. Дамир швырнул стакан с виски на столик так, что капли разлетелись по столешнице. Он встал и направился на поиски телефона. Первое сообщение было из банка — о балансе и новом кредитном лимите на той пластиковой карте, что он оставил во внутреннем кармане ее чемодана. Несмотря на то, что произошло, Дамир чувствовал ответственность за нее и не мог оставить ее без денег в чужой стране. Невероятно, но Юля ничего не сняла с нее. "Ну, конечно! На х*я ей твои деньги, идиот! У нее теперь новый ебырь, который ее и содержит", — Рамазанов, пролистнул следующее сообщение.

"Нам надо поговорить!" Адресату, который отправил его, не отказывают. Плющ — один из криминальных авторитетов, который имеет один из решающих голосов на воровской сходке в Москве. "Ну вот! А я уже начал сомневаться, что они выйдут на меня. Ну, давай, поговорим", — и Дамир ответил Плющу согласием.

* * *

Три месяца назад. Кёльн

Дамир оставил Юлю у начала моста, сказал, что сейчас вернется. Она осматривалась по сторонам. Железнодорожный мост в Кёльне вечером с подсветкой казался изящным кружевом, перекинутым через берега Рейна. У моста есть пешеходная зона, по которой можно было пройти, чтоб оказаться над рекой, и нитки рельс, по которым движутся поезда. Мост ведет к исполинским башням Кёльнского собора. Архитектура готических соборов пронизана сакральным смыслом и изотерической символикой. Каждая деталь, собственно, сама конструкция являются символами. Шпили, устремленные ввысь, — это стремление быть ближе к Создателю. Алтарь всегда на Востоке, потому что там восходит Солнце, а скелет здания — крестообразный, как, и главный символ христианской веры. У многих соборов, что видела Юлька, было по две башни. Одна была чуть больше, чем вторая. Она не знала, какой потаенный смысл заложили в это строители, но ей хотелось верить, что одна из башен — это женщина, а вторая — мужчина, а свод между ними, где обычно круглое окно — роза, — их сплетенные руки. Так они и стоят рядом неразлучные в веках. Юля замечталась, перевела взгляд на воду, которая отражала переливающийся ночными огнями мост и чуть побагровевшие, от заката, облака. Подул пронизывающий ветер. Юля зябко подернула плечами, плотнее кутаясь в ветровку.

— Идём, — Дамир взял ее за руку и повел на пешеходную зону моста.

— Куда мы?

— Увидишь, — Рамазанов что-то сжимал в другой руке.

Добравшись до середины моста, он остановился, разжал ладонь, и Юлька увидела навесной замок с вставленным в скважину ключом. Затем Дамир порылся в кармане и вытащил две квадратные упаковки жвачки. Юлька удивленно подняла на него глаза.

— Смотри, кроха. Не было возможности сделать гравировку и прочую романтическую херню, поэтому я придумал кое-что другое. У замка две стороны, и я купил нам две жвачки с наклейками “Love is..”, одна — тебе, вторая — мне. Каждый вытащит наклейку, и мы наклеим их на замок. Я поклянусь, что всегда буду делать то, что будет в моей наклейке, а ты, то — что в твоей. Мы закроем замок ключом, который утопим в реке, — это и будет равносильно клятве.

— Мало ли что там будет? Может, ноги тебе мыть или есть у тебя с рук, или еще что-нибудь в этом духе. Я не готова обещать то, чего даже не знаю, — Юля насупилась.

— Юля, не трусь! Я тоже рискую, как и ты. Давай, все по — честному! Уверен, что то, что там будет, — это именно то, что мы действительно должны сделать друг для друга, — он коварно улыбнулся, и выбрал свою жвачку, а оставшуюся впихнул в руки растерявшейся Юле.

— «Любовь это … ты не предпринимаешь серьезных попыток убить меня», — прочитал Дамир, и беззвучно засмеялся, — А ты не хотела играть в это! Маленькая, у меня уже не раз появлялось желание тебя грохнуть, но теперь я буду связан клятвой, так что ты теперь будешь в безопасности. Давай, что там у тебя?

— «Любовь это … прощать, даже если очень злишься», — Юля задумчиво вертела в руках наклейку.

— Давай сюда, — Дамир аккуратно наклеил забавные изображения с надписями на поверхность замка, — Закрывай, Юля, — Он навесил замок на прутья ограждения моста, сплошь увешенные запертыми замочками влюбленных.

Когда Юля закрыла замок и вынула ключ, Дамир забрал его из ее рук, притянул к Юлю себе и поцеловал. Не отрываясь от ее губ, Дамир не глядя, зашвырнул ключ в воды Рейна.