Глава 13
Отец Каблукова был военным. Мать, как это часто случается с женами офицеров младших чинов, также работала при гарнизоне. Как таковой профессии она не имела, и каждый раз при смене места службы мужа устраивалась на ту должность, которая на данный момент оказывалась свободной.
Детей в семье лейтенанта Каблукова по заведенному порядку того времени было двое: мальчик и девочка. Эдику не повезло родиться старшим, в отличие от Аллы, которая появилась на свет, когда ему едва исполнилось шесть лет.
В тот год, когда в их семействе случилось пополнение, отцу предстоял новый перевод. Эдик же должен был пойти в школу. Возможно, от того, что обстановка в семье оставляла желать лучшего, родители решили не брать мальчика с собой, а оставить его на обжитом месте с бабкой по отцовской линии. Тут, согласно плану, он и должен был пойти в первый класс под присмотром ближайшей родственницы. Грудная Алла, разумеется, уезжала вместе с родителями.
Тогда решение матери, к которой Эдик всегда был болезненно привязан, оказалось для него настоящим предательством. Он просто не знал как его пережить. Отец мало того, что являлся обыкновенным классическим солдафоном, так еще и любил приложиться к бутылке. Сыном он интересовался мало.
В худшие дни отцовское внимание оборачивалось для Эдика подзатыльниками за нерасторопность и нудным перечислениями того, что отец уже умел делать в его возрасте. Обычно в этот тягостный воспитательный процесс мать старалась малодушно не вмешиваться. Особенно если они приключались по пьяни.
Эдик быстро выучил, что любое сопротивление в такие моменты грозит страшными вспышками чудовищного гнева. Как правило, эти вспышки всегда заканчивались одинаково. Отец вдруг начинал упрекать жену в том, что она «гулящая», и распускать руки. Затем, спустив пар, уходил из дома, а после, полночи они с матерью его искали по всем злачным местам военного городка.
Наконец, на исходе августа родители с сестрой отбыли куда-то в сторону Краснодарского края. Так Эдик попал в ад, в котором прожил без малого восемь лет.
Бабка Эдика оказалась самой настоящей скрытой психопаткой. Впрочем, тогда люди и слова-то такого не знали, и уж тем более никто не мог объяснить шестилетнему ребенку природу больного человека, от которого он во всем был зависим.
В доме запрещались любые прикосновения и яркие проявления эмоций. За излишнюю, по мнению бабки, веселость, или, не дай бог, слезы Эдика нещадно пороли. На фоне этих порок отцовские затрещины Эдик стал вспоминать чуть ли не с теплотой.
Каждодневный быт новой жизни с родственницей пестрел многочисленными ритуалами, которые мальчик должен был исполнять точно и неукоснительно. Например, он не должен был спрашивать о матери или как-то положительно о ней отзываться.
Бабка в принципе ненавидела женщин, а супругу своего единственного сына - в особенности. Она быстро объяснила Эдику, кто такая его мать и как следует к ней относиться. Сначала, несмотря на смертельную обиду, мальчик сопротивлялся бабкиным внушениям, но спустя время, все чаще стал думать о том, что все сказанное ею - правда.
В частности, старуха любила повторять, что дыма без огня не бывает. Раз отец ревнует мать, значит, она дает повод. По версии бабки, он и пить-то начал от душевной боли, которая причиняла ему жена своими постоянными изменами.
Более того, бабка была свято убеждена в том, что Аллка - плод порока, и никакого отношения к славному роду Каблуковых не имеет.
Идея о том, что Алла ему неродная, Эдику очень нравилась. Вынужденный жить под гнетом садистичного властного человека, он дико завидовал более везучей сестре и оттого не менее дико ее ненавидел. Очень быстро эта ненависть распространилась и на мать, легко заменившую его другим ребенком.
В школьную жизнь Эдик вписался неплохо. Он точно знал, каким должен быть правильный будущий мужчина и весьма быстро заверховодил среди кучки мальчишек из не слишком благополучных семей. Ожидаемо, скоро он начал фигурировать в хулиганских историях, и его бабка стала частым гостем в школе.
Тут-то и проявился очередной парадокс ее странного характера. Будучи деспотичной и до крайности скупой на ласку, она, тем не менее, совершенно не выносила, когда кто-то со стороны начинал критиковать ее внука. В ответ на любые аргументы и доказательства его неподобающего поведения она попросту сатанела. Мало кто мог вынести ту лавину встречных обвинений и упреков, которые она обрушивала вслед за этим на неугодного.
Впервые став свидетелем такой сцены, Эдик испытал чувство сродни ликованию. Нет, он не проникся теплыми чувствами к престарелой родственнице, но зато отчего-то вдруг ощутил себя победителем. Словно каким-то невероятным образом ему удалось обмануть всех.
Шли года. Бабкины закидоны становились все причудливее и жестче. Однако, похоже, за давностью лет к Эдику она привыкла, отчего временами ни с того ни с сего начинала впадать в благодушие и пространно рассказывать о многочисленных достоинствах его отца, на которого, по мнению старухи, Эдик был похож как «горошины из одного стручка».
«Вот только с женой ему не повезло, - всегда в завершении своего монолога подводила итог бабка. - Ни кожи, ни рожи, ни образования. Да к тому же голодранка. Ни гроша за душой. Еще и гулящая…»
Эдик всегда слушал молча, давно перестав переживать по поводу льющихся как из рога изобилия оскорблений. Внутренне он полностью отделился от бросившей его женщины, считая себя частью той семьи, где были только он и страдающий от женского коварства отец.
И хотя Эдик каждые летние каникулы по установленной договоренности проводил вместе с родителями и сестрой, больше уже ничто не могло поколебать его представления о женской природе. Поэтому, когда в очередной раз допившись до белой горячки, отец начинал кулаками воспитывать мать, ничего, кроме чувства глубокого удовлетворения, Эдик не испытывал.
Бабка умерла, когда Эду исполнилось четырнадцать. Он проводил ее, не проронив ни слезинки. Читая на могильной плите выбитые даты жизни и смерти, Каблуков удивлялся, какой нестарой она на самом деле была. Всего-то пятьдесят семь…
Теперь, спустя много лет, он стоял над ее могилой и угрюмым взглядом буравил размещенный на памятнике портрет. Сюда он приезжал крайне редко и уж точно не в порыве сердечной тоски по ушедшему родному человеку.
Пожалуй, именно здесь ему яснее всего думалось в моменты, когда злость нещадно душила его. Именно здесь он придумывал свои самые лучшие криминальные ходы и схемы, если вдруг законными методами добиться желаемого не получалось.
В последний раз Каблуков навещал бабку лет десять назад и, честно говоря, думал, что тот его визит был последним. Он много пахал, чтобы выбиться в люди и отчиститься от шлейфа девяностых, но, видимо, теперь, придется кое-что из забытого вспомнить…
Алексей растер лицо ладонью и поднялся с дивана. Сначала он почувствовал нутром, что не один, и лишь потом увидел, что возле двери в гостиную стоит Ульяна. Черт! Как долго она здесь находится? Что из сказанного матерью успела услышать?
- Уль… - просто выдохнул Вознесенский, шагнув к ней.
Она не отступила, как он думал, просто выставила руку перед собой, а на губах появилась усмешка. Значит, разговор не был для нее секретом.
- Думаю, что твоя мама права, - сказала она и вдруг сделалась настолько холодной и чужой, как будто сейчас рядом незнакомка стояла, а не та, которую, как Алексей думал, он успел узнать.
- Я не стал с ней спорить только по одной причине, - мягко сказал Вознесенский, не делая ни шага в сторону Ульяны, хотя сейчас хотелось лишь схватить ее в объятия и прижать к себе покрепче.
Потому что вдруг в голове возник страх - а что если Уля решит, что она больше не хочет с ним быть? Что если услышанное вдруг перевернет все на сто восемьдесят градусов в их отношениях? Еще неустоявшихся и не таких уж крепких по причине того, что прошло слишком мало времени с тех пор, как они с Ульяной стали жить вместе.
- Я знаю свою мать. Она может выдавать свои нелепые аргументы со скоростью пулемета. Но дело не в них. Дело в том, чего хочу я.
Уля сделала глубокий вдох и, все же зайдя в гостиную, на пороге которой стояла все это время, огляделась. Вознесенский не знал, какие именно мысли возникали в ее голове в этот момент, но дорого бы заплатил за то, чтобы это выяснить.
- Ее аргументы не нелепы, Леш, - устало выдохнула она, наконец, посмотрев на него. - Тебе досталась проблемная, замужняя, да еще и неизвестно от кого беременная женщина. В то время, как ты молод, с огромным будущим и с кучей невинных красоток, готовых встать в очередь, чтобы пойти с тобой под руку под венец.
Уля прикусила нижнюю губу, словно ей нужно было отрезвиться, и тряхнула головой.
- Поэтому думаю, что самым верным для нас будет… взять паузу.
Захотелось чертыхнуться. Или лучше выругаться трехэтажным матом, чего в присутствии женщин Вознесенский себе делать почти никогда не позволял. Он уже представлял, что именно кроется за этим «взять паузу». Представлял и ненавидел такие фразы всеми фибрами души.
Отойдя к дивану, на подлокотник которого он и присел, Алексей терпеливо уточнил:
- Что ты подразумеваешь под «взять паузу»? Жить так, словно мы соседи? Без проблем, - пожал он плечами. - Если только вся проблема, конечно, для тебя заключается именно в этом.
Она покачала головой, как будто говоря, что он не понимает всей сути случившегося. Нет, Вознесенский, конечно, осознавал, что слова его матери ранили Ульяну, но очень надеялся, что прежде всего она станет брать в расчет его отношение, а не представление незнакомой женщины о том, как должно быть правильно.
- Наверно, мы поспешили, когда стали жить вместе, - тихо сказала Уля, и у Алексея внутри все похолодело.
Она прямо говорила ему о том, что им нужно… разъехаться?
- Ты намекаешь на то, что… - он помолчал, подбирая слова.
- На то, что будет лучше, если я куда-нибудь съеду, - озвучила Ульяна мысленные предположения Леши.
Теперь внутри Вознесенского появилось чувство, очень похожее на злость. Потому что Ульяна глупила, но ценой этой глупости могли стать жизнь или здоровье не только ее, но еще и нерожденного ребенка.
- Хорошо. Тогда собирайся, - сказал он, из последних сил делая вид, что равнодушен.
- Что? - нахмурила брови Ульяна, глядя на то, как он поднимается с подлокотника и подходит к ней.
- Собирайся. Я отвезу тебя обратно к мужу. Ты ведь этого хочешь? - приподнял брови Вознесенский.
Лицо Ули побледнело, а на лбу выступили бисеринки пота. Она нервно облизнула пересохшие губы, но прежде, чем ответила бы хоть что-то, Алексей проговорил:
- Я не знаю, что там ты успела себе придумать за то время, пока стояла и слушала наш с матерью разговор. Но что бы сейчас ни происходило в твоей прекрасной голове, мои слова о том, что я хочу заботиться о тебе и твоем ребенке, чей бы он ни был - не пустой звук. И да - нет никаких проблем в том, чтобы мы взяли паузу. - Он кривовато усмехнулся и направился к выходу, на пороге которого обернулся и закончил свою тираду: - Спасибо за прекрасный вечер.
После чего просто вышел, оставив Ульяну в одиночестве стоять посреди гостиной.
Время до того дня, когда мы должны были отправиться в клинику и выяснить, кто является отцом моего ребенка, то тянулось мучительно медленно, то летело, словно сумасшедшее. С того самого злополучного дня, когда я услышала разговор Вознесенского с матерью, Алексей делал вид, что мы просто знакомые, живущие бок о бок на одной жилплощади. Да и то, случалось это в те редкие часы, что он был дома.
Я уже тысячу раз успела пожалеть о том, что тогда сказала Вознесенскому, по сути, сыграв на стороне его матери, которая априори была настроена против меня. Даже не будучи знакомой со мной лично.
Я верила Алексею. Прежде всего в том, что он действительно испытывает ко мне чувства. О любви, конечно, говорить пока было рано, но… И он, и я желали быть друг с другом. Хотели одного и того же. Так почему же я позволила каким-то обрывкам фраз, услышанным тайком, разрушить то, что мы с Вознесенским уже успели выстроить?
- Обещали позвонить утром и сказать, готовы ли результаты, - сказал Алексей, готовящий себе кофе на кухне, когда я, тоже вставшая ни свет, ни заря, вошла, чтобы что-то перехватить перед поездкой в клинику. - Не пойму, уже можно считать, что наступило утро, или нет? - хмуро спросил он в никуда, и я не удержалась от улыбки.
Мы с Вознесенским съездили и сдали биоматериал порознь, и это тоже стало поводом для моих сожалений. Но вот отправиться и узнать результаты договорились вдвоем.
- Уже можно, - кивнула, взглянув на часы. - Но в клинике, кажется, рабочий день только с девяти.
- Угу.
Взяв чашку с кофе, Вознесенский направился к выходу из кухни. Я не удержалась и окликнула его, сама не зная, что именно хочу сказать. Вернее, знала, но все слова казались при этом либо картонными, либо чересчур пафосными.
- Что? - спросил он, обернувшись на пороге.
Мы стояли и смотрели друг на друга. На лице Алексея застыло выражение вежливого интереса. Что он видел, глядя на меня, я не знала. Но знала, что чувствую - какую-то чудовищную растерянность, угнездившуюся глубоко в душе.
- Если позвонят мне, я тебя позову. Ты же не собираешься на работу?
Спросила, а сама тут же мысленно себя обругала. Ну какая работа, Уль, если вы уже договорились вместе поехать, как только вас пригласят?
- Не собираюсь, - помотал он головой, после чего просто удалился в свой кабинет.
- Вероятность того, что Вознесенский Алексей Андреевич является отцом ребенка Каблуковой Ульяны Вячеславовны - девяносто девять и девять десятых процента, - объявили нам, когда оба - и я, и Леша уже успели порядком известись от ожидания.
Мне показалось, что я не расслышала толком. Или ослышалась. Отцом моего малыша был Алексей… Господи, и как в это поверить? Особенно сейчас, когда вместо всех тревог и переживаний внутри появилось что-то сродни пустоте? Наверно, это была простая человеческая реакция, которая наступает, когда потрачено слишком много нервов. И когда разум просто переходит в режим самозащиты.
- Ошибок быть не может? - уточнил Вознесенский, забирая документы у врача.
В его голосе было стальное спокойствие. Такое, которому я начала завидовать почти сразу, когда мы вышли из кабинета в компании специалиста.
У меня ребенок от Алексея… Я никак не связана с Каблуковым. Этот малыш не станет тем, кто навсегда протянет ниточку между мною и человеком, от которого я собиралась держаться как можно дальше до конца своих дней.
- Никаких ошибок, Алексей Андреевич. Отец этого ребенка - вы.
На меня нахлынула эйфория. Она затопила каждую клеточку тела, сосредоточившись внизу живота. Там рос наш с Вознесенским малыш…
- Домой, или куда-то еще? - спросил меня Алексей, когда мы вышли из клиники в солнечное ясное утро.
Я улыбнулась и, поймав взгляд Вознесенского, в котором сквозило нескрываемое облегчение, сказала:
- Может, закроем гештальт и уже доедем до ресторана?
- Поздний завтрак? - вопросительно улыбнулся в ответ Леша.
- Праздничный завтрак! - поправила его я, и оба счастливо рассмеялись.
Раньше Карине часто приходилось слышать, что мир тесен. Хотя сама она никогда так не считала. Ей самой мир казался огромным и недружелюбным, где простой малообразованной девушке из деревни даже просто выжить бывает ой как трудно. Однако сегодня она вдруг на собственном примере убедилась в ироничной мудрости данной поговорки.
Женскую консультацию Карина посещала по месту своей временной регистрации. По счастливому стечению обстоятельств добираться до нее от дома Эдика было удобно и недолго. Правда, консультация эта была так себе - что-то среднее между «ужасно» и «сойдет». Утешало лишь то, что врач, ведущая ее беременность, оказалась неплохой. Но зато огорчала их лаборатория. Эта шарашкина контора регулярно запарывала анализы или писала в результатах какую-то пугающую дичь.
Поэтому после первого ложного «белка в моче», который заставил Карину изрядно понервничать, плановый скрининг на патологии плода она решила пройти в лучшем специализированном медицинском центре города «Андромеда». Тем более, Каблуков денег на такие визиты пока что не жалел. Заодно это был отличный повод стрясти с него побольше, а остаток припрятать на черный день. Все, как учила мама.
По этой причине, сегодня, собравшись с утра пораньше, Карина с важным видом отравилась сдавать анализы. «Андромеду» она считала местом пафосным, здесь обслуживали богатеев, поэтому сам факт того, что ей хотя бы краем удалось приобщиться к избранной элите, невероятно будоражил. Будоражил и заставлял чувствовать себя той самой принцессой, которая на проверку оказалась нищей. Но Карина велела себе не подавать и вида и вести себя понаглее. Именно так, ей казалось, вели себя все богатые люди.
В итоге, она так и не поняла, наглость или еще какое иное обстоятельство свело ее с беглой женой Эдика… Так или иначе, но ей не только удалось увидеть ее, милующуюся с любовником на крыльце центра, но и подслушать разговор медсестер в процедурной, пока ждала своей очереди.
Пресная святоша Улька оказалась беременна! Причем, насколько Карина успела понять, до сегодняшнего утра благоверная Эдика сама не знала, от кого носит ребенка. А это значит, что спала она с двумя мужиками практически параллельно.
Усаживаясь на свободное место в автобусе, Карина злорадно хихикнула. В довершение ко всему, со стороны Ульки это был очередной смачный плевок в морду Каблукову. Она не просто организовала собственному законному мужу развесистые рога, так еще и забеременела, причем опять же не от Эдика… Вот тебе и профессорская внучка!
Разумеется, долго держать в себе такую бомбу Карина не могла. Едва добралась до дома, где, по счастью, никого не оказалось, сразу позвонила матери.
- Не вздумай ему об этом говорить! - отчеканила Анджела Костеловна, выслушав дочь.
- Но почему? - даже как-то обиделась Карина. - Значит Эдику наводить критику в мой адрес можно? Улька у него, даже несмотря на любовника, все еще само совершенство. Я же так, деревенщина, пузо на ножках! А ты мне на это молчать приказываешь?!
- Да, молчать, - припечатала мать. - И попреки его как-нибудь да переживешь. Главное - что? Улька умотала, хозяйка в доме ты. Мальчонку родишь, совсем все сладится.
- Не рожу, - буркнула Карина, и хотя сама была несколько расстроена, материнский «ах» растекся бальзамом по душе.
- Это как прикажешь понимать? - забеспокоилась родительница.
- Девка у меня будет. Не пацан. Пролетает Каблуков с сыном, - сказала и поймала себя на том, что улыбается.
Если бы кто спросил у нее, то лично сама Карина куда больше была рада девочке. Пока добиралась домой, даже успела помечтать, как будет заплетать ей косички с большими бантами и наряжать в пышные розовые платьица.
- Дура! - заорала мать. - Чему ты радуешься?! Твой Эдичка еще тот утюг! Если ты до сих пор не заметила -баб он на дух не выносит. Поэтому идея с сыном так его и вдохновила.
«Утюгами» Анджела Костеловна называла мужиков не в меру темпераментных, но туповатых. О Каблукове она отозвалась так впервые, и Карина даже немного растерялась.
- Но что пошло не так? Куда делся мальчик? Тебе же раньше говорили, что родится именно он.
- Так срок же был слишком маленький. Железных гарантий не было, - объяснила Карина. - А сегодня я была в крутом медцентре, у них самые лучшие узисты и оборудование…
- А может снова ошиблись? - В голосе матери прозвучала надежда.
- Вряд ли. Малышка лежала хорошо. Врач все рассмотрела.
- Ладно, - после некоторой паузы выдала мать, тяжело вздохнув. - Об этом Каблукову тоже ни слова. Стерпится-слюбится. В крайнем случае, отошлешь ребенка ко мне, а Эдику нового родишь. Глядишь, со второй попытки получится мальчик.
Карина любила свою мать, но то, как легко та жонглировала ее будущими детьми, заставляло волосы встать дыбом. Разумеется, никуда свою пока еще нерожденную дочь Карина отсылать ни собиралась. Чем больше времени она проводила под одной крышей с Каблуковым, тем меньше начинала понимать, для чего вообще были все ее усилия.
Конечно, Карине нравилось, даже очень, быть при деньгах и тратить их на повседневные нужды, ни в чем себе особо не отказывая. Но на этом все плюсы и заканчивались. Какой-то более менее весомой финансовой подушки с Эдиком все равно накопить было нереально. Замуж он ее не звал и вряд ли это могло случиться в будущем. О любви и речи не шло, а похоть была попросту не в счет. К тому же, Каблуков все чаще являл свое истинное лицо под воздействием стресса, и Карину оно откровенно пугало. Жестокий, агрессивный, безжалостный. Органически не выносящий, когда что-либо шло не по его плану.
В ту ночь, когда Эдик ногами столкнул ее, беременную, с кровати, Карина всерьез испугалась, что задохнется, захлебнувшись собственной рвотой. А ведь после, Эдик даже не извинился перед ней. Спасибо хоть скорую вызвал и то не в приступе раскаяния, а лишь потому, что был не готов расстаться с идей получить от нее сына.
Со стороны входной двери послышались характерные звуки поворачиваемого в замке ключа. Уже в который раз реагируя на скорое появление хозяина квартиры, сердце Карины бешено забилось. По венам растеклось изматывающее беспокойство, а желание убежать на мгновение сделалось невыносимым.
Она спешно попрощалась с матерью и, привычно изображая любящую жену, двинулась навстречу любовнику. Ввалившийся в прихожую Эдик, как всегда в последнее время, был зол и нетрезв. Унижения начались еще до того, как Каблуков снял свои ботинки.