Глава 21. Марина

Я возвращаюсь домой не сразу. Решаю все же попытать счастья в школе, отправляюсь туда.

Школа встречает меня тишиной и пустотой. Директора ожидаемо нет на месте. Есть секретарь, которая оценивающе меня рассматривает.

— А как заявление на прием в первый класс написать? — интересуюсь скромно.

— Что-то вы поздно встрепенулись, мамочка. Прописка в нашем районе есть?

Отвожу взгляд.

— Нет. Мы только из другой страны вернулись.

— Ну, что вы, мамочка? У нас классы переполнены, новостроек нагородили на районе, а школу еще не построили. В этом году перебор. Вряд ли у вас получится без прописки ребенка пристроить. Только если места останутся. Но их не останется, это я вам гарантирую.

— И что, даже заявление на прием написать нельзя?

Она проводит по лицу рукой.

— Хоспадя-я-я...Женщина, вы меня слышите? Школа не резиновая. Мы по сорок человек в классы не можем брать. Нарожают без ума, а нам потом разгребай. Если прописки нет, попытайте счастья в другом районе, где попроще с наполняемостью.

Я тушуюсь.

— И где ее искать, другую школу?

— Вы это у меня спрашиваете? — возмущенно протягивает секретарь.

Я покидаю школу несолоно хлебавши. Новая реальность беспощадна. И год терять не хочется. В Турции было проще, а у нас я просто не вывожу. Последние сутки меня окончательно добили.

Подавляю в груди горький вздох. Бреду к остановке.

Кофе хочется жутко. Настоящего, турецкого, приготовленного на песке.

«Размечталась», — одергиваю сама себя. Но все же захожу в ларек «Кофе-чай», покупаю черный кофе на вынос, а потом приземляюсь на лавочку рядом с остановкой.

Глотаю горький напиток и пялюсь в никуда. Кажется, я и иду в никуда.

Еще встреча с Кемалем никак не идет из головы. В груди бушует, штормит. Никак не могу успокоиться. Смутные сомнения терзают душу. Не могла же мама?.. Она, конечно, не подарок – но тетю Сашу запереть в морозильной камере? Даже для мамы это слишком.

Сижу так минут двадцать, а потом заставляю себя подняться и еду домой на маршрутном такси.

Поднимаюсь в квартиру, распахиваю дверь.

— Мама пришла! — Тима соскальзывает со стула, несется мне навстречу. Я прижимаю его к себе, бегло целую в макушку, а он роется в моей сумке. И тут я понимаю, что забыла купить ему булочку.

— Сыночек, я не купила ничего. Прости пожалуйста, — сокрушаюсь.

— Ну, вот…

Тимка супится. Скрещивает руки на груди, отворачивается. Обиделся. Мне и самой тошно. Как только из головы вылетело, что он каждый раз ждет булочку или пирожное?

Натыкаюсь взглядом на бабушку.

— А мать, где? — интересуюсь напряженно.

Бабушка настораживается.

— В спальне, Мариночка. Просила ее не беспокоить. А что случилось-то?

Я не отвечаю. Скидываю туфли, стремительно иду в спальню. Толкаю без стука дверь.

Мама восседает на нашей с Владом кровати в позе лотоса, в турецком брючном костюме из шелка, наложив на лицо тканевую маску. Слушает какую-то женскую медитацию на омоложение и привлекательность. Одним словом – Клеопатра отдыхает.

Услышав шум, она приоткрывает один глаз и недовольно кривится.

— Я же просила не беспокоить! — бросает зло. — Закрой дверь с обратной стороны, немедленно!

Но меня не проймешь ее глупыми ужимками.

Я подхожу к ней и с размаху жму на экран телефона. Медитация замолкает.

Мать резко срывает маску с лица.

— Ты совсем берега попутала, Марина?!

— Ты знала? — перебиваю ее.

— Что я должна была знать? Что у тебя бывший муж – полное дерьмо? Так это я с первого взгляда уяснила, как только ты его домой знакомиться притащила нетрезвым!

— Причем здесь знакомство? Мы в тот вечер у Лиды на дне рождения в ресторане были! Конечно, отмечали, — фыркаю возмущенно. Каждый раз, в каждой ссоре мать припоминает мне то знакомство. — Повеселились, что такого? Лучшей подруге не каждый день двадцать лет исполняется.

— А нормальное знакомство нельзя было устроить? В другой день, предупредив заранее? Нет, надо было в полночь домой к нам завалиться, и меня в неглиже лицезреть с глупой улыбкой!

— Он же цветы тебе принес шикарные тогда! А ты могла бы дверь в халате открыть! Не обязательно полуголой было высовываться!

— Мой дом- мои правила! Хочу – голая хожу, хочу - в халате.

Мать закатывает глаза, и я вдруг понимаю, что она снова меня переиграла. Знает, на какие больные кнопки в моем сердце жать, чтобы вызвать чувство вины. Никакого от нее спасения!

— Речь сейчас не об этом, — произношу холодно. Смотрю на нее пронзительно, прямо. Глаз не спускаю.

— А о чем же?

— Тетя Саша умерла. Ты знала?

Мать округляет глаза. Отшатывается к стене.

— Как? Кто тебе сказал?

— Твой ненаглядный Кемаль Челик.

— Он в городе?

— Представь себе. Я с ним сегодня разговаривала. Тети Саши больше нет. Кемаль теперь единственный владелец ее фабрики, и он открывает представительство в нашем городе.

Она нервно сглатывает.

— А… что с Сашей?

— Ее кто-то запер в морозильной камере в кафе на пляже.

— Что, такая корова, и замерзла?

— Какая корова, мам? Она твоя подруга! Она же нас столько раз спасала в трудные моменты, работу тебе дала.

— И что? Как дала, так и отняла! Меня она не пощадила, когда Кемалю фабрику продала.

— Так это ты? Ты ее в морозилке заперла?

Мать фыркает. Задирает с презрением свой точеный нос.

— Конечно, нет! Но знаешь – мне ее ни капли не жаль. Собаке собачья смерть.

— Причем здесь собаки?!

— Ни при чем, ты права. Собаки намного лучше людей. Они не предают.

— Чем же тетя Саша тебя предала? Кемаля не поделили?

— Я его любила, ясно тебе?! И она знала, как сильно он мне нужен, но это не помешало ей его увести. Она открыто смеялась надо мной. Издевалась, выставляя напоказ их роман!

— Ты в тот день собиралась на пляж, я же помню. Шляпку, парео взяла… Если это ты… Лучше сразу скажи!

— Какая же ты неблагодарная дрянь, Марина! На шее моей висишь, все соки вытянула!

Возмущение накрывает меня огромной волной. Аж в глазах темнеет.

— Я на твоей шее сижу?! А кто твою жизнь в Стамбуле оплачивал? — рвется из груди вскрик.

Мать вскакивает с кровати. Наступает на меня, оттесняя к двери.

— Да ты в Стамбул исключительно благодаря мне попала! Другая бы рвала когтями новую возможность, мужика бы искала богатого, но нет же. Ты и там облажалась, в подоле принесла!

— Не смей так говорить!

— Не смей мне перечить!

Я пытаюсь ее оттолкнуть, она хватает меня за волосы, и мы вываливаемся в прихожую.

С визгами, с криками – впиваемся друг в друга ногтями с такой яростью, как будто мы не мать и дочь вовсе.

— Бабушкааа, спасииии! Там мама с бабой Валей дерутсяяяя! — слышу испуганный крик сына и топот его ног.

А следом тихое причитание бабушки:

— Владушка, сделай что-нибудь! Умоляю…

— А ну, успокоились, обе! — слышу за спиной знакомый грубый окрик Каверина и замираю.

Мать, видимо, тоже не ожидала, поэтому с досадой выпускает из рук мои растрепанные волосы.

В нос бьет терпкий запах мужчины – примесь хорошего одеколона и чего-то настоящего, мужского, и я с ужасом оборачиваюсь.