Глава 27. Влад

Любит мой отец праздновать день рождения на природе. Беседку большую крытую снять, друзей позвать, гитару обязательно с собой взять и шашлык самим жарить. А там – и танцы на песке, и игры в волейбол, и купания в реке для самых отчаянных. В общем, по-нашему, по донскому.

Ежов вздыхает.

— Отец твой, Влад, Матвей Иванович, многому меня научил. Я тогда, как ты, молодой, борзый был. А он своей твердой рукой направлял, помогал, косяки мои исправлял, прикрывал, как мог, — рассказывает с чувством, положив руку на сердце.

А сам любовно так на фотографию тещи посматривает.

— Вот, смотрю я на эту прекрасную женщину и думаю, может, коня ему подарить?

— Ко-коня? — икаю.

— Ну, а почему бы и нет? Конь – это символ победы. Полководцы въезжали на конях в поверженные города, что делало его символом победы и триумфа.

— Вы же про статуэтку?

— Ну… не знаю. Может, скульптуру заказать?

— А, скульптуру? Скульптуру, да, — протягиваю с явным облегчением. Потому что я про настоящего коня уже подумал. С Ежова станется! У него фантазия будь здоров, и осадить некому. Хоть бы Вика заглянула, что ли?

— Скульптура – дорого! — будто чувствуя мои мысли, заглядывает в кабинет пышущая здоровьем секретарь Виктория. — Профсоюз может выделить деньги исключительно на статуэтку.

— Как в старом кинофильме «Служебный роман»! Точно, — потирает подбородок Ежов.

— В кинофильме была не статуэтка, а бронзовая статуя, — строго обрывает фантазию полковника секретарь.

— А для хорошего человека ничего не жалко! Повезем статую, — принимает решение Ежов.

А сам не на Викторию смотрит, а на фотографию моей тещи.

«Ну, ведьма, прям приворожила полковника!» — раздражаюсь я.

— Разрешите идти, Глеб Константинович? — уточняю осторожно. Потому что как бы не нагрузили меня этой статуей, как того самого Новосельцева в старом кинофильме.

— Так точно, иди, Каверин. Только отчеты закрой, ты мне статистику портишь! Виктория, подайте, пожалуйста, чай.

— Уже бегу, — вздыхает секретарь.

Я выхожу из его кабинета, она за мной.

— Виктория Игоревна, — зову ее тихонько в коридоре.

— А?

— Вы фотографию на столе у Ежова видели?

Вика мрачнеет.

— Видела. Вы тоже заметили, как он на нее смотрит?

И столько несчастья в ее глазах сразу, столько горя.

— Разорвала бы на мелкие кусочки и растоптала, честное слово!

— Надо ее удалить.

— А как ее удалишь?

— Может, заменить?

— А как ее заменить, товарищ майор? Там пейзажи видели, какие? Средиземное море!

— Может, похожий пейзаж и другую женщину туда поставить?

— Это ж фотошопом надо уметь пользоваться… Я не умею.

— Пичугин умеет.

Вика вдруг оживляется.

— А у меня похожее фото есть… на фоне гор, правда, и в парео. Но тоже ничего.

И вспыхивает стыдливым румянцем.

— Думаете, Ежов заметит, если самозванку мной на фото заменим?

— Уж не знаю, заметит, или нет, но видеть тещу каждое утро на планерке я не желаю! Это… как мужского достоинства лишить, понимаете меня, Виктория Игоревна?

— Ну, еще бы, не понимать. Что там ваше достоинство, товарищ майор? Тут меня звания первой леди лишили. Так что дело серьезное.

— Серьезное, да. Надо идти к Пичугину.

— Пойдемте, товарищ майор. Потому что это безобразие, когда на столе у полковника царствует самозванка!

***

— Чур меня! Сдурели, что ли?! Не стану я такой ерундой заниматься! Если полковник меня в сговоре с вами уличит, не сносить мне головы, — таращится на нас Пичугин.

Но мы с Викторией Игоревной не сдаемся. Она наступает на Андрея своими пышными телесами, размахивает руками, в глазах слезы.

— Я – его муза и вдохновение в отделе! Понимаете, Андрей? А тут – какая-то залетная баба мое законное место занимает!

— Ну, да, ну, да, как же, — пыхтит Пичугин. — Не стану, сказал же.

— Я вас, Андрей, в черный список тогда внесу. Понятно вам?

— Ладно! Давайте сюда свою фотографию, Виктория Игоревна. Только, если что - сами разгребать будете, когда полковник подмену заметит.

— Андрей, — я становлюсь серьезным. — Мне отъехать надо. Я Марине обещал, что вещи помогу ей перевезти. Прикроешь, если что?

Тот отмахивается.

— Прикрою, не волнуйся.

— Спасибо. Буду должен.

Выхожу из его кабинета, иду по коридору. Все мысли о сыне и о Марине. Запираю свой кабинет, сдаю ключи дежурному. Уже на выходе сталкиваюсь с нашей психологиней Ниночкой.

— Влад Матвеевич, — она распускается, как майская роза. Глаза ее бездонные, синие, горят особым огнем. Делает шаг мне навстречу. Внезапно обнимает. Целует в щеку.

— Спасибо, — выдыхает сладко.

— За что? — отшатываюсь от ее нежностей.

— Да, ладно, не притворяйтесь. Я так понимаю, с бывшей женой вы проблему алиментов успели решить?

Я посматриваю на часы. Полдень почти. Надо ехать.

— А с чего вы взяли? — уточняю на всякий случай.

— За букет спасибо, — улыбается она. — Он вроде как сюрпризом в моем кабинете оказался, но я у дежурного выяснила, что это вы вчера букет принесли в отдел.

И смотрит на меня так проникновенно, что у меня нервно дергается глаз на фоне задачи перевезти Марину и сына в новую квартиру.

— Намек понят, Влад Матвеевич, — прильнув на миг, сладко шепчет на ухо мне она. — Я тут подумала, за такой букет не жалко вам еще один шанс дать. Вечером буду ждать вас на прием. К восемнадцати успеете?

«Чертов букет», — сокрушаюсь мысленно.

Хватаю Ниночку за локоть, притягиваю к себе. Она глаза прикрывает, готовится к поцелую.

— Букет не от меня, — выдыхаю ей почти в губы. — Это Андрей Пичугин цветы вам, Нина Дмитриевна, принес. Советую обратить на него свое пристальное внимание. Андрей у нас холост и готов к серьезным отношениям. А у меня сын. И жена вернулась.

Она дергается, как от пощечины. Вырывает свой локоть из захвата. Смотрит на меня так, будто я у нее из-под носа самую заветную мечту увел.

— Да у вас жена бывшая! — почти выкрикивает.

Я качаю головой:

— У ментов, Нина Дмитриевна, бывших жен не бывает.

А сам сбегаю торопливо по сбитым ступеням, устремляюсь к своему внедорожнику. В ушах взрывается грохотом хлопнувшая с яростью железная дверь, но я не оборачиваюсь. Не хочу глупых разборок на рабочем месте.

Завожу машину, отъезжаю от управления.

И все мысли о Марине, будь она неладна. О том, как хорошо нам может быть отдельно от ее родни на съемной квартире. Отгоняю эти предательские мысли, но ничего не могу с собой поделать. Прав, наверное, Пичугин. Все мы подкаблучники. Когда любимая женщина на горизонте появляется, теряем хватку.