Глава 44

В Катме они пробыли два дня. Этот большой форт на южной границе провинции стал последним пунктом перед Йамиром.

Сложенные из крупных камней стены тут были ниже и тоньше, чем у северных крепостей, башни проще, грубее, без декоративных излишеств. Но именно они считались последним оплотом перед Великой пустыней, что начиналась сразу за пределами Ахмерата.

Все в Катме дышало югом: запах песка и пыли смешивался с потом людей и животных, с терпкими благовониями и дымом смолы, которой освещали комнаты, двор, переходы и коридоры.

Пока наместник и его первый советник занимались налаживанием связей с местными главами родов, Ариса, как обычно, была предоставлена самой себе. От большей части обязанностей ее освободили еще в Ихме, три недели назад, но, при всем желании продолжать в том же темпе, у нее все равно бы не вышло. Жара сводила ее продуктивность на нет: перегрев плохо сочетался с нейрошунтами. Потому ее ритм перевернулся с ног на голову: сон в течение дня, бодрствование ночью.

Проспав большую часть времени в обустроенной под спальню башне, она и сейчас, после заката, предпочла оставаться внутри. Отъезд к Йамиру планировался лишь через час, чтобы сберечь и лошадей, и не привыкшую к подобным условиям свиту: даже после жаркой Шаты этот регион разительно отличался и от столицы провинции, и тем более от севера. Демонстрировал как свою жестокость, так и красоту.

Если первое ее откровенно тревожило, второе же Ариса признавала. Одно из немногих, что тут ей действительно нравилось – природа и самобытность края.

Из нескольких бойниц ее спальни, заменявших окна, открывался вид на пустыню: меняющую оттенки в зависимости от освещения, но всегда величественную и живую. Стоило солнцу скрыться за горизонтом, как от барханов начинало тянуть прохладой. Воздух постепенно обретал мягкость, в нем появлялась влага, многие запахи ослабевали, а дышать становилось легко. Настолько легко, что трудно было поверить в рассвет и возвращение зноя.

Со стороны внутреннего двора доносились разговоры, уже шли приготовления к отъезду. Разобрав смазанные голоса управителя и слуг, Ариса тоже принялась собираться. Вещей у нее было немного: привычная дорожная сумка с самым необходимым, сменный наряд из тонких тканей и несколько папок с расчетами: как завершенными, так и еще в работе.

Приведя себя в порядок, закончив одеваться, она вернулась к бойнице и снова взглянула вдаль.

Казалось, и сам юг жил по особому ритму: приходил в себя к вечеру, оживал под звездами, затихал ближе к обеду следующего дня. Вот и сейчас, будто в подтверждение ее выводам, метрах в ста собиралась толпа паломников – обыденная картина для этих земель. Куда ни посмотри, здесь всюду попадались святыни, оставшиеся от старого хатрианства. Эта же группа, как подсказывал анализ, готовилась выдвинуться к одной из них.

Всего в пяти километрах, углубившись в пустыню, можно было найти оазис с водой, которую местные называли благодатной. Ее брали для ритуалов, развозили по храмам Ахмерата, этой водой кропили новорожденных и умерших, соединяли браки и встречали гостей. И таких пережитков старого порядка на юге хватало.

Пусть на севере влияние религии почти не ощущалось, тут же, у границы с пустыней, царило всецелое поклонение красноликой богине. Неистовое до такой степени, что напоминало времена до Инквизиции: строгие порядки, ревностные взгляды, жизнь, где догмы определяли каждый шаг. Словно отдельный мир внутри Империи. И этот мир не мог не пугать.

Окинув взглядом толпу, Ариса нахмурилась.

Юг ее не принял... Югу она была не нужна.

Простой народ оставался равнодушным к ее ролям, предпочитал не видеть в ней ни третьего советника наместника, ни «праведной дочери Хатры». В открытую не отвернулся, но с того дня, как кортеж вступил на южные земли, ее слух не раз улавливал шепотки, пересуды. И Раха – самое безобидное из того, что она о себе слышала.

Хуже звучало другое:

Хамри – несущая скверну.

Данха – нечистая.

Ахама – одержимая…

Последнее особенно настораживало. И не только само по себе, но и потому, что такие слухи не возникали на пустом месте. Их подогревали намеренно, умело направляли. Использовали для этого странствующих сатариши, не подчиняющихся иерархии церкви, фанатичных проповедников, которые находили слушателей в деревнях и городах. Один из них, именовавший себя «служителем красноликой», и вовсе пытался настроить против нее несколько селений. Кортеж туда благоразумно не заехал, но напряжение от этого не понизилось, лишь нарастало.

Если Ихма оставила после себя неприятное впечатление, то Йамир, казалось, готовился поспорить с ней за первое место.

Да, юг определенно ей не нравился.

И как человеку: красивый, но душный, с колкими, горящими верою взглядами. И как аналитику: здесь почва для реформ была наименее благодатной, а традиции укоренились глубже, чем где-либо еще. Но, вопреки собственным вкусам и страхам, Ариса понимала главное: нельзя строить перемены, не зная людей. Она должна была видеть тех, ради кого старается. Смотреть даже через свое «не хочу», понимать их беды.

Потому приходилось наблюдать. За женщинами, лишенными права голоса. За детьми, которые никогда не откроют книгу, если не будут введены реформы. За мужчинами, воспитанными в жестокости и привыкшими считать ее нормой с самого рождения.

Менять подобное придется долго и кропотливо, а первые заметные результаты проявятся лишь в будущих поколениях – тех, что она уже вряд ли застанет. Но это не мешало ей работать. Как повелось с Шаты, Ариса продолжала составлять проекты: и краткосрочные, и долгосрочные, делала пометки, вносила уточнения. Иногда сама себе удивлялась: несмотря на дорогу и изнуряющую жару, успевала многое. К тому же боль в груди, как и истощение, тревожили ее все реже.

Совместимость по-прежнему стояла на двадцати четырех процентах. Застыла на показателе, что, вероятно, и был ее личным пределом – пределом тела и мозга. Но даже с этой мыслью жилось спокойнее: она приняла себя, свою роль и, вместе с этим, обрела равновесие. Перестала ждать удара от будущего, отпустила прежние страхи.

И, пожалуй, нашла счастье. Эти недели в пути выдались для нее самыми лучшими с момента активации нейрошунтов. А может быть, и за всю сознательную жизнь.

Между ней и принцем так ничего и не произошло. Но и назвать их отношения прежними она уже не могла. Без слов, без признаний они заключили негласное соглашение: обошли запретные темы, выстроили вокруг них стены и неожиданно сблизились в другом. Стали друзьями. Делились мыслями, обсуждали планы, шли рядом.

Так было проще… А после Йамира, когда дорога повернет к Шате, каждый ожидаемо растворится в своем: она в проектах, он – в правлении. И притворяться станет легче…

Потянувшись к стакану с водой, Ариса сделала несколько глотков. Прохлада на языке принесла мгновенное облегчение, а взгляд повторно вернулся к сереющему горизонту, группе паломников.

И когда их число успело вырасти до пары сотен?

Повода для паники вроде бы не было, но анализ все же выделил тревожные факторы. То, что люди не спешили к святой воде, еще можно было объяснить. Да и их молитвы, нетипичные для темного времени суток, тоже. Но то, как они смотрели в сторону форта, как будто ждали чего-то… вот это уже горело красным.

Ариса инстинктивно подалась назад, спряталась в глубине комнаты.

Почудилось, что все эти глаза, их мысли и руки тянулись к ней. Обычное зрение не различило бы деталей с такого расстояния, но не ее. Она считывала то, как двигались губы, выделяла речь.

Это и правда была молитва. Вот только не во имя красноликой богини.

Паломники молились за нее.

За спасение ее души… за ее очищение.