Глава 22

Глава 22

Лиса

— Какого… — срывается с губ прежде, чем я успеваю осмыслить происходящее. Перевожу потерянный взгляд с Барского на Азазеля и обратно. Мысли сбиваются в кучу, и я никак не могу подобрать хоть какое-то, мало-мальски рациональное объяснение происходящему. Что это за место? Что здесь делает мой несостоявшийся жених, а главное, что теперь ждет меня?

— Выходи, Василиса, — тем временем Слава вновь подает голос, а мое тело словно цепями скованное, не поддается сигналам мозга. Я не хочу выходить, не хочу никуда идти.

— Что вам от меня нужно? — спрашиваю, не двигаясь с места.

— Мы просто поговорим, только дождемся остальных, — спокойно отвечает Барский, а мне от этого не проще. Я не хочу здесь находиться, не хочу говорить. Я только что похоронила мать. Как можно быть такими жестокими? Неужто в людях не осталось ничего святого? Это ведь, мать вашу, похороны.

И сейчас, глядя на Барского, мне хочется выть от бесконечной трагедии, в которую так ловко, так внезапно превратилась моя жизнь. Драма, которой нет конца и края.

Я не знаю, каких действий ожидать от своего несостоявшегося жениха. Не по моей вине несостоявшегося. Только вряд ли этот факт кого-то хоть немного волнует, потому что тягаться с женщиной всегда проще. Мстить женщине проще. Я опозорила влиятельную семью, пусть и не хотела этого. Столько времени, они ждали столько времени. Ради чего? Чтобы выкрасть меня? Чтобы что?

— Лиса, просто доверься мне, выходи и пошли в дом, — с этими словами Азазель открывает дверь и выходит из машины.

Довериться? Как довериться человеку, что привез меня в руки Барского, так просто предав доверие Графа. Как вообще он вышел на Барских? Или они на него? Он ведь все время возле меня околачивался.

«Я твоя тень» — так он сказал.

Помедлив, я все же выхожу. Просто, потому что иначе меня силой вытащат и поволокут в дом. Лучше уж по своей воле. Мужчины ничего не говорят, молча провожают меня в старую, но вполне крепкую и уютную хибару, окруженную красивым, ухоженным садом, усеянным белыми розами. И, будь я в иной ситуации, обязательно бы залюбовалась прекрасными цветами, белоснежным полотно расстелившимися по поверхности земли. Никогда не видела столько цветов, сконцентрированных в одном месте.

— Входи, — Слава открывает передо мной дверь, жестом приглашая войти.

Внутри меня встречает уютное помещение, служащее одновременно комнатой и кухней. В глаза тотчас же бросаются фотографии, висящие на стене и глядящая с них прямо на меня беременная девушка. Ее внешность отчего-то кажется знакомой, но в тот момент, когда я узнаю в ней погибшую жену Барского, последний оказывается возле меня.

— Чаю? — спрашивает, как ни в чем ни бывало.

Что-то в нем изменилось с нашей последней встречи, взгляд, что-то новое в нем, почти неуловимое. Какая-то скорбь и в тоже время облегчение. Я все еще не понимаю, что происходит и зачем я здесь, но почему-то не чувствую угрозы. Как будто ее и нет во все, во всяком случае не исходит она от этого человека.

Бросаю взгляд на вполне расслабленного и спокойного Азазеля, который, словно так и надо, проходит вперед, в сторону кухонного уголка, и не знаю, как себя вести. Одна часть меня кричит, что надо сматывать уточки, а другая не хочет двигаться с места.

— Проходи, я сейчас что-нибудь соображу к чаю, или ты хочешь кофе?

— Я ничего не хочу, я хочу знать зачем я здесь, — отвечаю, глядя в глаза мужчине. — Это ты устроил? Ты приказал устроить стрельбу на кладбище? Как ты можешь, ты ведь тоже потерял близкого человека…

— Мне жаль твою маму, Лиса, прими мои соболезнования, — словно не расслышав мой вопрос отвечает он и отводит взгляд.

Моргает несколько раз, будто пытаясь сдержать слезы и зажимает пальцами переносицу, а потом открыв глаза, устремляет взгляд на большую фотографию, с которой на него смотрит улыбающаяся жена, измазавшаяся в мороженом и придерживающая уже заметный животик.

— Спасибо, — выдавливаю, неожиданно для себя. Настолько меня поражает побитый взгляд Славы. — Ты сказал, что мы поговорим.

— Да, — он трясет головой, словно отбрасывая ненужные мысли. — Но сначала ты должна успокоиться, я все же настаиваю на чае.

— Я не хочу никакой чай. Что будет дальше? Что скрывает ваша семья? И что на самом деле случилось с твоей женой? — последняя фраза вырывается у меня сама по себе, я даже не знаю, почему спрашиваю об этом. Мне все сложнее себя контролировать. Господи, как же я устала, как устала от этих мужчин, от этих бесконечных качелей и недомолвок, от сильных мира сего. Когда меня наконец оставят в покое. За что я должна расплачиваться?

— Я ее убил…

Я в ужасе от услышанного открываю рот, когда позади раздается голос.

— Твоей задачей было не открывать рот, пока я не приеду.

Мне даже оборачиваться не нужно, одного лишь голоса достаточно, чтобы понять, кто стоит за моей спиной. Какого черта здесь вообще происходит?

Я словно рыба открываю рот, а звука нет. Потому что теперь я окончательно теряю всякую логическую цепочку. Что здесь делает Граф? Зачем меня привезли к Барскому? Что на самом деле произошло на кладбище? Или…

Не может быть. Не мог он так со мной поступить, но ведь теперь все на своих местах. Ну конечно, разве действовал бы Азазель без приказа хозяина.

— Лиса, — произносит Граф, когда я оборачиваюсь и начинаю нервно хихикать, едва сдерживаясь, чтобы не скатиться в истерику.

— Зачем? — срывается с губ. — Это какой-то очередной урок послушания?

Я смотрю в его голубые глаза, в которых так сильно хочется увидеть хоть что-то, кроме привычного льда.

— Нет, Лиса, это не было уроком, то, что случилось на кладбище рано или поздно должно было произойти.

Он делает шаг ко мне, еще один и еще, а я не двигаюсь с места до тех пор, пока не оказываюсь в его объятиях. И только тогда, когда он прижимает меня к своей груди, позволяю себе расплакаться. Опять. И мне не стыдно и плевать, что смотрят, потому что мне можно, потому что меньше часа назад я похоронила мать и меня пытались убить. Я могу, имею право побыть слабой, потому что я чертовски устала быть сильной.

— Что это было? Кто это был? — спрашиваю сквозь рвущиеся наружу рыдания. — Что вообще происходит? Хотя бы теперь ты можешь объяснить?

— Думаю, мне стоит начать с самого начала, — в разговор вмешивается Барский.

Граф кивает, хоть и кажется недовольным происходящим. Он осторожно подталкивает меня к небольшому диванчику и умещается рядом. Слава не торопиться начинать объяснения, он молча идет к кухонному уголку, возится там какое-то время, а потом возвращается с кружкой в руках.

— Выпей, это поможет тебе немного успокоиться, — говорит, протягивая кружку, а я озираюсь на Лешу, словно ожидая разрешения. Дождавшись кивка, беру в руки теплую кружку, делаю несколько глотков слегка горчащей, но вполне приятной на вкус жидкости. Какая-то смесь трав и, наверное, мед.

— Пожалуй, стоит начать с нашей свадьбы, — спустя какое-то время Слава вновь начинает говорить. — Я не рассказал тебе всего.

Я помню все, что он говорил. О выгоде. О фамилии. Но даже тогда, меня не покидало ощущение, что они что-то скрывают и, кажется, мои подозрения не были беспочвенными. Вряд ли кто-то стал бы заморачиваться из-за простой фамилии и лишь потому, что я не стану претендовать на имущество. Было что-то еще. И теперь мне хотелось знать, что, а главное, какое отношение ко всему этому имеет Граф и как так вышло, что мы все оказались здесь.

— Видишь ли, Лиса, — прерывает мои размышления Барский, — так уж вышло, что наши семьи связаны больше, чем мне того хотелось бы. Помнишь, я говорил, что наши семьи должны были породниться?

Я киваю, а он продолжает.

— Так вот на моей тетке история не закончилась. Мой дед хотел видеть твоего отца мужем своей дочери, но не сложилось. Он тогда разозлился сильно, отрезав вашу семью от нашей, перекрыв кислород, считая, что твой отец одумается. Он не одумался. Дед со временем успокоился. Спустя несколько лет, обе его дочери разбились в аварии…

Он делает паузу, а я понимаю, что одной из дочерей была его мать.

— Меня растил дед, отцу было некогда, он женился во второй раз, у него родился второй ребенок. Мой брат.

— Но…брат?

— Да, — кивает, — мы не слишком близки и на мою свадьбу он решил наплевать. Он много лет живет за границей… Это долгая история и сейчас не имеет к нашему разговору отношения. Чуть больше трех лет назад дед погиб, все его имущество по завещанию должно было перейти мне и еще одному человеку.

— Я все еще не понимаю, как все это относится ко мне.

— Ты тот человек, которому старик Шайенский отписал половину наследства, — неожиданно вступает Леша, а я даже не сразу понимаю, что именно только что услышала.

В каком смысле наследство? Причем здесь я? Я в жизни своей этого человека не видела и по всем законам логики он меня ненавидеть был должен, а не наследство оставлять.

— Это еще не все. Одно из условий — наша с тобой свадьба, — помолчав, добавляет Слава.

— Ты сказал, что твой дед умер больше трех лет назад. Тогда почему ты решил жениться на мне только сейчас?

— Я не решал и не собирался, — он пожимает плечами, все сильнее путая меня словами. — Мне не нужно было это наследство, Лиса, я любил другую женщину и жениться ради денег и бизнеса не собирался. Я женился по любви и был вполне счастлив.

— Но ты сказал…ты сказал, что убил свою жену.

— Да, — кивает. — Я подписал ей приговор в тот день, когда привел беременную в свой дом. Я был наивен, верил всему, что говорил отец…Спустя несколько месяцев после нашей свадьбы я начал страдать провалами в памяти, боялся, что постепенно схожу с ума. Случалось, что, очнувшись, я обнаруживал себя в чужой крови, в каких-то совершенно незнакомых местах, ничего при этом не помня, на меня несколько раз подавали заявление за разбой, а Тая уже была беременна и я не мог допустить, чтобы с ней что-то случилось, тогда отец и предложил переехать к ним. Мол так безопаснее для моей жены. Провалы становились все чаще и чаще, а однажды я очнулся в крови жены, рядом с ней, мертвой…

— Ты…ты убил ее будучи ни в себе?

— Я так думал ровно до того дня, когда тебя увезли прямо с нашей свадьбы… Мой отец оказался совсем не тем, кем я его считал.

— Это он...он пытался убить нас на кладбище?  — догадываюсь еще до того, как Барский продолжает.

— Не только, вмешательство твоего хм...друга, — он переводит взгляд на Графа, — запустило механизм. Тебя убивать никто не собирался, только вернуть, а Граф...Граф давно многим поперек глотки.

Я не совсем понимаю, что имеет в виду Барский и о каком механизме идет речь. Граф продолжает молчать, а Слава делает театральную паузу, отчего мои нервы натягиваются струной. Мне все еще недостаточно информации, слишком много всего и в тоже время так мало. Ощущение, что это какой-то совершенно идиотский сон и так хочется проснуться, очнуться наконец от этого бесконечного кошмара, по иронии судьбы имеющем название «жизнь». Эта история с наследством от совершенно незнакомого мне, чужого человека, была похожа на сказку, только из серии: «Чем дальше, тем страшнее».

— Что на самом деле случилось с твоей женой? — спрашиваю, скорее, чтобы хоть как-то нарушить эту давящую на нервы, угнетающую тишину. Сейчас мне нужно что угодно, но только не тишина. Потому что он сводит с ума, заставляет из раза в раз прокручивать в голове события последних дней, а я не хочу, не могу больше.

— Она погибла потому, что мешала планам моей семьи, — Слава говорит спокойно, настолько спокойно и равнодушно, что мне становится не по себе, а по спине пробегается неприятный холодок и волосы на загривке встают дыбом.

Он сейчас похож на маньяка с совершенно непроницаемым лицом и каким-то очень странным, отрешенным и в тоже время отнюдь не по-доброму горящим взглядом. Сейчас, глядя в пустоту с застывшей на лице ухмылкой, больше похожей на оскал хищника, он напоминает маньяка-психопата, не меньше. А может так оно и есть? На что способен человек потерявший то, что любил? Жену, не родившегося ребенка? Человек, долгое время считавший, что его руки по локоть в крови и при этом совершенно не помнивший, что сотворил. Есть ли хоть шанс, что после пережитого, после подобного опыта, кто-то способен сохранить в себе человечность?

— Мешала жениться на мне? — озвучиваю очевидное, больше для себя, чем для кого бы то ни было в этой комнате.

— Я считал себя убийцей и психом с поехавшим котелком, а оказалось, что долгое время меня пичкали психотропными. За пару недель до нашего с тобой знакомства, я очнулся в палате, прикованный наручниками и с отшибленной памятью, снова, а напротив меня следак и с заявлением от некой гражданки Белкиной, утверждающей, что я избил ее и пытался изнасиловать. Под ее ногтями были найдены частички моей кожи, а у меня на теле характерные царапины. Отец долгое время прикрывал последствия моей развязной жизни после смерти жены, я сорвался, стал пить, много, топил горе в алкоголе, эта девушка стала последней каплей. В очередной раз он вытащил меня из задницы, в которой я оказался и попросил только об одном одолжении.

— Дать согласие на брак со мной, — продолжаю за него, и он кивает в ответ.

— Я устал сопротивляться, и по большому счету мне уже было все равно, я согласился. Только сценарий был не тот, что был известен мне. Как только условия получения наследства были бы выполнены, а ты отказалась бы от своей доли, так же, как и я, от нас бы избавились, как избавились от моей жены. Все пошло не по плану, когда на свадьбу заявился Аид и увез тебя, а я стал случайным свидетелем разговора, который вообще не должен был услышать. Тогда все встало на свои места, ты была в опасности, а я не знал, как помочь. Все что я мог — наблюдать и слушать. Так я узнал, что с самой свадьбы за вами следят, узнал, что твоя мать в больнице. Я должен был предупредить, но не знал, как и…

— Телефон… — произношу, не дождавшись, пока он договорит. — Но зачем? Зачем эта конспирация?

Со стороны доносится тяжелый вздох, и я вспоминаю, что по правую руку от меня все еще сидит Граф. И он о телефоне ничего не знает. В тот день я была в таком шоке, что просто сунула гаджет в карман и только сейчас осознала, насколько глупым был мой поступок.

— Прости, — шепчу, понимая, что этим я вряд ли отделаюсь.

— Мы поговорим об этом потом, Лиса.

— Я достаточно узнал, чтобы понять, что за человек тебя забрал, мне нужно было убедиться, что меня выслушают, но мой план полетел к чертям, потому что в больнице ты появилась всего раз, мне оставалось пойти ва-банк. И я не прогадал, надеюсь лишь, что не опоздал.

— Значит вот о какой опасности говорила медсестра.

— Она ничего не знала, я лишь хорошо заплатил и попросил передать телефон.

— А мне вот что интересно, — совершенно неожиданно напоминает о своем присутствии Рустам, о котором все уже успели позабыть, — как человек, от упоминания имени которого трясется половина криминальной элиты страны, умудрился просрать слежку и так глупо подставиться.

— Точно также, как один из лучших киллеров умудрился развести себя как лоха, а потом закопать живьем. Я не Бог, Азазель, я всего лишь человек и тоже совершаю ошибки. Но ты прав, я слишком расслабился.

— То, что произошло на кладбище, ты знал, что это может случиться, да? — смотрю на Лешу и не вижу в его глазах ответа, он вновь закрылся от меня.

— Я предполагал, что нечто подобное может произойти, но ты должна была похоронить мать, а я…

Он замолкает, словно понимая, что сболтнул лишнего, а меня посещает внезапная догадка.

— Ты решил убить двух зайцев одним выстрелом, да? — озвучиваю свою мысль.

Я знаю, что он может быть жестоким и бесчеловечным, я все еще помню ту историю с собаками, его урок, который я запомнила на всю оставшуюся жизнь.

— Лиса…

— Не надо, — останавливаю его прежде, чем он попытается оправдаться.

Потому что не нужны мне его оправдания и слова. Я и без них все понимаю. Понимаю, во что ввязалась, от части по собственной воле, понимаю, что передо мной человек, имеющий куда большую власть, чем я могла бы себе представить. Только все еще не понимаю, зачем ему понадобилось вмешиваться, зачем он ввязался в эту историю. Как там сказал Барский? Граф давно многим поперек горла?

— Я все понимаю, правда, если ты так поступил, значит это было необходимо. Я лишь одного не понимаю, зачем ты подставился?

Он молчит, только смотрит на меня внимательно, словно взвешивая, стоит ли говорить или лучше оставить мой вопрос без ответа. А я терпеливо жду, просто потому что нет больше сил, даже на то, чтобы испытывать эмоции. Только тупая боль импульсами отдается где-то в области грудной клетки, не позволяя легким полностью раскрыться и заполнить пространство кислородом. Наверное, так умирают. Нет, не физически, так умирают морально. Чувства притупляются, эмоции исчезают и нарастает пустота. Она заполняет каждую клеточку твоего тела, вытесняя собой все хорошее, все, что когда-то так сильно тебе было нужно. Словно яд расползается по жилам.

Так приходит та отрешенность, что я видела во взгляде Графа, Барского, отчасти во взгляде Азазеля, в те нечастые моменты, когда он забывался, задумывался и смотрел куда-то в пустоту, словно погружаясь глубоко в мысли, в воспоминания, в прошлую жизнь. И теперь наверняка подойдя к зеркалу, я увижу в отражении уже знакомый взгляд, холодный и пустой, потому что моя жизнь потеряла те краски, которыми пестрила прежде.

Мне не удается дождаться ответа от Леши, потому что в этот самый момент в доме появляется Аид, в сопровождении еще двух человек. Белая рубашка мужчины покрыта алыми пятнами, брюки измазаны в грязи, глаза горят бешенством, а я только сейчас вспоминаю, что на похоронах была Оля и среди нас ее сейчас нет.

Я словно кипятком ошпаренная подскакиваю с места, открываю рот, но звука нет, я словно немая, открываю рот не в силах выдавить из себя ни слова, потому что кровь на его рубашке может принадлежать ей. Зачем, ну зачем она приехала и как вообще там оказалась?

Она должна была находиться за сотню километров отсюда, быть в безопасности, а теперь. Что с ней теперь? Мысли вихрятся голове, одна сменяется другой и столько вопросов остаются невысказанными. К счастью, Аид понимает меня без слов, и произносит то, что сейчас мне так нужно услышать.

— С ней все в порядке.

В комнате повисает тишина, а я лишь могу выдохнуть с облегчением. И пока я перевожу дыхание, Аид продолжает, но теперь уже обращаясь к боссу.

— Мы взяли всех, но они исполнители. Это война и в твоей смерти слишком много заинтересованных, а ты дал повод.

— Я давал его и раньше, — Леша усмехается.

— В этот раз все серьезно. Сейчас даже те, кто готов был перегрызть друг другу глотку, задались одной единственной целью — убрать тебя. Барский с Березиным заручились поддержкой. У нас не так много людей, а ты засветился. Я предупреждал, что так будет, если решишь выйти из тени.

— Рано или поздно это бы случилось.

— Это все из-за меня… — я не узнаю свой собственный голос.

Я в ужасе перевожу взгляд от одного присутствующего к другому. Это ведь я причина тому, что сейчас происходит. Цепочка событий, тянущаяся с того момента, как дед Барского оставил то дурацкое завещание.

— Нет, Лиса, ты — всего лишь еще один повод. Но отведенную роль тебе сыграть придется.

— Отведенную роль?

— Тебе все-таки придется выйти замуж.

— Что?

Не веря собственным ушам, я смотрю на мужчину в упор. Что он несет? Он ведь сам сорвал свадьбу.

— Это шутка такая? Ты ведь сам сделал все, чтобы свадьбы не было.

— Тогда я не знал всего, а теперь у нас нет выбора. В нашем мире практически нет места такой роскоши, как дружба. Зато есть место выгоде. Вряд ли бы кто-то решился помогать возвращать сбежавшую наследницу, не имея этой выгоды, пусть даже призом бы служила моя голова. Деньги, Лиса, во главе всего всегда стоят деньги, и ты ключик к сокровищам.

— Хочешь сказать, там так много?

— Очень, — произносит молчавший до этого Барский-младший. — К тому же, разве тебе не хочется, чтобы убийцы твоего отца наконец получили по заслугам.

Мои брови тянутся вверх, а глаза превращаются в два огромных блюдца. Что значит, чтобы убийцы отца получили по заслугам?

— Мой отец погиб в аварии, — замечаю не слишком уверенно, в то время как мужчины только взгляд отводят, а на их лица опускается тень.

Не может быть! Сколько еще мне нужно узнать? Через что еще мне нужно пройти, чтобы это наконец закончилось? Я помню, как погиб отец, нам просто сообщили, что, мчась на огромной скорости, он столкнулся со взявшимся из ниоткуда грузовиком, водителя которого в последствии так и не нашли, а грузовик числился в угоне. Отец погиб на месте. Мне было тринадцать. В тот день я потеряла одного из родителей, а после похорон к нам пришли и выставили из родного дома. Никто и не думал ни в чем разбираться, дело пахло очередным висяком. Представители органов правопорядка только разводили руками. И сейчас, спустя столько лет мне говорят, что смерть отца не была несчастным случаем?

— Твой отец погиб потому, что старик Барский, несмотря на обиду, пожелал видеть его своим приемником, после смерти дочерей.

— Приемником? — повторяю шепотом.

Один старик заварил всю эту кашу, а мне теперь ее расхлебывать? Он пожелал, а остальные должны расплачиваться? Мой отец погиб, потому что один очень богатый, старый маразматик не понимал слова «нет»? Потому что ему вздумалось по-своему расставить фигурки на шахматной доске, двигая одну за одной? Только в какой-то момент что-то пошло не так, и несколько фигурок решили действовать по-своему? Это все…все это из-за долбанного завещания? Из-за гребанных денег? И даже после смерти папы этот маразматик не успокоился, не оставил нас в покое? Втянул в это меня и преспокойно отправился на тот свет?

— Мне это не нужно, я не хочу, — чеканю, каждое слово. Четко и громко. Не желаю я, не хочу совершенно участвовать в этом фарсе. — Я не хочу быть очередной пешкой в играх сильных мира сего, я не…

— А кто сказал, что ты пешка, Лиса, — перебивает меня Леша, а его взгляд загорается недобрым таким огоньком, пламенем, от которого почему-то веет холодом. — Ты будешь ферзем.

— Что ты такое говоришь? — восклицаю, ведь он меня не слышит.

Я понимаю, что должна быть ему благодарна за все, не будь его, не появись он так внезапно в моей жизни, возможно, меня бы уже не было на этом свете. Потому что я оказалась слишком глупой, слишком наивной, но за свои ошибки, за наивность эту и решения поспешные, я сполна расплатилась. Расплатилась, отдав даже больше, чем требовалось. И я благодарна ему, но не хочу играть в эти игры. Это его мир, его жизнь, но не моя. Я достаточно уроков усвоила и продолжать получать новые у меня нет ни сил, ни желания.

— Я не могу, пойми ты это, я устала, я…Зачем эти войны? Месть? Что они дадут? Зачем тратить столько сил, если все можно решить мирно. Я могу отдать свою долю, — перевожу взгляд на Славу, — ты ведь говорил, что деньги тебе не нужны, что все это не нужно, просто откажись, ведь можно отдать все без кровопролития.

— Правда думаешь, что этого достаточно?

Не думаю. Не знаю. Я вообще ничего уже не знаю, но мне надоело, осточертело просто жить в чертовом бразильском сериале. Я просо хочу, чтобы все это закончилось, хочу погоревать о матери в конце концов. И я имею на это право. Я не являюсь частью этого мира, мира больших денег и власть имущих и не хочу иметь с ним ничего общего. Потому что нет в нем ничего хорошего, нет в нем ничего, кроме боли и страданий, кровопролития и жертв.

— Я не знаю, — обнимаю себя за плечи, опускаю взгляд на старенький, выцветший коврик под столом.

— Этого недостаточно, Лиса, так или иначе пострадают люди, а с чьей стороны потери будут больше, зависит от тебя.

— И потом, — добавляет Барский, — прости, Василиса, но я не готов просто простить и забыть, я слишком долго жил в кошмаре, изо дня в день заставляя себя разлеплять веки и жить. Знаешь для чего?

Я не отвечаю, только смотрю на него вопросительно.

— Я хотел вспомнить, вспомнить, что сделал. Вспомнить, как убил свою жену, это было единственной причиной, по которой я волочил это бестолковое существование. Знаешь, каково это — знать, что ты убил свою жену и неродившегося ребенка и не помнить, как сделал это? Не помнить, потому что не делал. Несколько лет, несколько гребанных лет меня пичкали препаратами, сводившими меня с ума, а я даже не понимал этого. Ценой, которую я заплатил за свою тупость, стали мои жена и неродившийся сын. Так что ответ на твой вопрос: нет, Лиса, нихрена я не хочу решать вопрос мирно.

Я вздрагиваю от каждого брошенного им слова, покрываюсь мурашками от ледяного тона. Знаю, понимаю, что с моей стороны эгоистично требовать от него иного решения. Я знаю каково терять близких, но не имею ни малейшего понятия, каково это — просыпаться по локоть в крови своей жены. Как из раза в раз сходить с ума и не иметь возможности вспомнить.

— Тебе лишь нужно поставить свою подпись, Лиса, — продолжает он.

— Хорошо, — соглашаюсь, сглатывая огромный ком, собравшийся в горле. Я даже не понимаю, на что сейчас подписалась, но знаю одно — я никогда не была эгоисткой и никогда не выбирала собственное благополучие в ущерб другим. И черт возьми, насколько проще было бы жить, не будь у меня никому не нужных принципов.

— Я думаю, тебе уже пора, — Леша обращается к Славе и кивает Аиду.

— Да, пожалуй, ты прав. Располагайтесь, здесь есть все необходимое, скромно, но жить можно.

— Ты уезжаешь? Но ведь…как же свадьба? Вы же сами только что говорили, — я сбиваюсь, совершенно не понимая, что дальше.

— Не все сразу, Лиса, не все сразу. Тебе нужно отдохнуть и прийти в себя, здесь ты в безопасности, во всяком случае пока. Никому не придет в голову искать тебя здесь, — Граф отвечает за Барского, а тот только кивает. И, когда попрощавшись лишь взглядом, он покидает домик вместе с людьми Графа, мне остается только недоуменно смотреть на Графа.

— А ты? Разве ты не поедешь с ними? — спрашиваю, когда мужчины выходят за дверь, следом выходит и Рустам, оставляя нас с Графом наедине.

— Нет, сегодня я останусь здесь.

— А что…что будет потом?

— Потом?

Я киваю.

— Да, когда все закончится.

Он молчит несколько секунд, поджимает губы, не сводя с меня взгляда, а потом шагает в мою сторону. Шаг. Еще один. И вот он уже радом со мной, так близко, что я чувствую его тепло и горячее дыхание. Леша заносит руку, проводит костяшками пальцев по моей щеке, смотрит так, словно борется с самим собой, с ураганом, бушующим внутри, где-то глубоко, но так старательно рвущимся наружу, а потом едва слышно произносит:

— А потом я тебя отпущу, как ты и хотела с самого начала.

— Что…— срывается с губ.

Хотела. Хотела, да.

— Но…

— Прости меня, ладно, — он говорит обреченно, — я и правда хотел помочь, дать тебе возможность нормально пожить, вылечить мать.

— Зачем? — повторяю все тот же вопрос, что и прежде.

Он молчит. Все по старому сценарию. А я внезапно вспоминаю наш разговор, его реакцию в той комнате, его слова…

— Это она да, я напоминаю тебе ее? Это ей ты не смог помочь?

Мы оба знаем, о ком речь и по тому, как меняется взгляд Графа, как темнеет радужка его небесно-голубых глаз, как утяжеляется дыхание, я понимаю, что попала в цель. Не знаю, что на меня находит, в один лишь шаг я преодолеваю последнее расстояние, между нами, поднимаюсь на носочки и прижимаюсь губами к его. А Граф лишь сильнее напрягается, словно предупреждая, что мне стоит остановиться. Только я не хочу останавливаться. Сейчас мне это нужно. Он нужен. И плевать, что я всего лишь замена, напоминание, плохая копия. Пусть так.

— Не надо, Лисичка, — он пытается отстраниться, но я не позволяю. Хватаюсь за лацканы его пиджака и тяну на себя.

— Один раз…

— Я не могу, — он буквально выдавливает из себя каждое слово.

— Прошу, только один раз. Я сделаю, как ты скажешь, но сейчас я прошу тебя, только одна ночь…

Он все еще противится, сдерживается, а я упрямо смотрю ему в глаза. Чтобы видел, знал, что у меня нет ни единого сомнения и у него тоже не должно быть. Я хочу его, сейчас хочу. И пусть это неправильно, местами глупо даже, но сейчас мне это нужно, он мне нужен. Я устала думать, устала от этой бесконечной боли. Мне нужна одна лишь ночь, только одна, необходима просто, а об остальном я подумаю завтра.

Ну же, не сопротивляйся мне. Просто отпусти себя. Я ведь не претендую ни на что, на тебя не претендую. Я еще в прошлый раз усвоила урок и все для себя поняла, сделала выводы. И пусть нет у него тех чувств, что есть у меня, сегодня они нам не нужны. А потом. Потом я справлюсь, наверное. Соберу себя по кусочкам после потери близкого человека, начну новую жизнь. Однажды начну.

— Пожалуйста, — повторяю настойчивее. Я ведь вижу, что он тоже этого хочет. Борется с собой, но хочет. И пусть это всего лишь физиология, пусть сердце его принадлежит другой, тело сейчас принадлежит мне.

— Лиса… — он произносит хрипло мое имя, а я больше не хочу ждать, отпускаю его пиджак и начинаю расстегивать пуговицы на рубашке. Первая. Вторая. Третья. На четвертой он успевает опомниться, и схватив меня за запястья, разводит руки в стороны.

— Один раз, — шепчу, а он отпускает меня.

Но прежде, чем из моей груди успевает вырваться стон разочарования, Леша хватает меня за талию, тянет на себя, с размаху впечатывая в свою широкую грудь, и целует. Напористо. Несдержанно. Временами даже больно. Он не дает мне перехватить инициативу, даже отвечать толком не дает, просто врывается в мой рот, проталкивая со стоном язык. Этот поцелуй не похож на прежние, он другой. Грубый и совершенно несдержанный. Мужские пальцы зарываются в мои волосы, надавливаю на затылок, в то время как язык таранит мой рот, подавляя сопротивление, которого и нет вовсе.

— Что же ты делаешь, девочка, я же сломаю тебя, малышка, тебе же больно будет, — шепчет он и вопреки своим же словам тянет молнию на плате, а потом и вовсе спускает с его плеч, бросая к ногам. А я все также смотрю на Графа. Глаза в глаза. Упрямо. И его взгляд затуманенный, жаждущий, пылающий ярким пламенем придает мне смелости.

— Мне без тебя больно, — выдыхаю, совершенно не стыдясь.

Правды вообще не стыдятся, а я не собираюсь держать свои чувства в себе, когда о них кричать хочется. Мне действительно больно без него. Так уж вышло, что никого, кроме этого странного, местами устрашающего человека, у меня в общем-то никого и не осталось. И он тоже скоро исчезнет. Так что пусть ломает. Не жалко. Да и нечего уже ломать. Куколка давно сломалась. Только пусть даст мне почувствовать себя живой, хоть ненадолго.

Я вновь тянусь к нему. Хочу чувствовать эти губы: грубые, настойчивые, такие манящие и соблазнительные.

Есть только мы. Я и ОН. Только сегодня. Сейчас. Граф выдыхает обреченно, подается вперед, окончательно передо мной капитулируя. С его губ срывается едва слышный стон, и меня словно вихрем сносит. Я едва успеваю уловить тот момент, когда Леша подхватывает меня под бедра, и сажает на себя, вынуждая обхватить ногами таз. Мой крик тонет в поцелуе, и я теряюсь в ощущениях, что дарит мне близость этого мужчины, его губы, уверенные, смелые и в тоже время осторожные движения. Он ласкает меня языком, сплетая его с моим, даря невероятные ощущения блаженства и умиротворенности. И нет в этот миг никакого смущения, нет места неуверенности и сомнениям, есть только желание: острое, безудержное, дикое, всепоглощающее. Есть чистый, неприкрытый восторг.

Потому что это мужчина мой. Сейчас мой.

И когда Леша бережно, с каким-то особенным трепетом и заботой, укладывает полуобнаженную меня на диван, быстрыми отрывистыми движениями стягивая колготки и трусики, я не испытываю ни капли волнения, не пытаюсь укрыться от восхищенного и одновременно рассеянного взгляда, направленного на меня. Дрожащими пальчиками я расстегиваю оставшиеся пуговицы на его рубашке, и та тотчас же летит в сторону.

— Не спеши, — останавливает меня Леша, когда я тянусь к пряжке его ремня. А я не понимаю совершенно, зачем он меня остановил. Мы ведь хотим этого, оба хотим. И пока я растерянно моргаю, он нависает надо мной, вновь соединяя наши губы в поцелуе. Но теперь другом. Нежном, трепетном, успокаивающем.

В то время как мужские руки блуждают по моему телу, ласкают, сжимают грудь, талию, бедра. Леша дышит тяжело, отрывисто, в унисон со мной, а я выгибаюсь в пояснице от каждого его прикосновения, от ласк теплых рук, от поглаживаний внутренней стороны бедра. Мне так хочется…хочется, чтобы он коснулся меня там, чтобы сделал также хорошо, как было в прошлый раз, в то наше единственное утро, когда мы позволили себе большее. И словно услышав мои мысли, он поднимается выше, касается пальцами складочек, проводит по ним подушечками, и я стону ему в губы, шире раздвигая бедра.

— Пожалуйста, — задыхаюсь от той бури ощущений, что проносится по моему телу разрядом тока, когда настойчивые пальцы раздвигают губы и осторожно размазывают выступившую влагу.

— Такая нежная, чувственная, маленькая, что же ты со мной делаешь, а?

Я не знаю, что ответить и нужно ли отвечать, я просто утопаю в наслаждении, в блаженстве, что дарят его пальцы, его движения. Перед глазами все плывет, в ушах пушечным гулом отдается каждый удар сердца, и все что я могу — кусать губы и мычать бессвязно. А после я взрываюсь, разлетаюсь на мелкие частички, разбиваюсь на осколки, сотрясаясь в безудержном оргазме и утопая в сладостных ощущениях, растекающихся по венам.

Мне требуется время, чтобы прийти в себя. Мокрая и вспотевшая, я лежу на диване, глядя в потолок и тяжело дыша. Лишь краем глаза улавливаю какое-то движение, а потом Леша накрывает меня своим телом, окидывает меня внимательным взглядом, словно ищет хоть намек на сомнение. Но его нет. Просто не может быть.

— Боишься? — спрашивает, оглаживая мои бедра, поднимаясь выше, обхватывает ладонью небольшую грудь и чуть ее сжимает, вырывая из моей груди очередной стон. Я только глаза прикрываю и мотаю головой в знак протеста. Не боюсь. Нет. — У тебя еще есть шанс передумать, Лисичка, — произносит надсадно, будто сам не верит в то, что говорит.

— Я хочу… — шепчу, разомкнув веки, смотрю упрямо в его глаза, не отводя взгляда и в подтверждение своим словам, обхватываю ногами его поясницу.

— Красивая ты, я ни черта не должен этого делать, — выдавливает он хрипло и вопреки своим же словам, подтягивает меня ближе, проводит головкой по промежности, раскрывая губы и входит так внезапно, так резко, одновременно накрывая мои губы своими, ловя мой стон. Острая, режущая боль пронизывает все тело. Больно. Как же больно. Я сжимаюсь, из глаз брызжут слезы, но вырваться не пытаюсь.

— Тише-тише, — он шепчет мне что-то ласковое, стирает слезы подушечками пальцев, заводит за ухо выбившуюся прядь и покрывает поцелуями мое лицо. Не двигается. Дает мне привыкнуть, и только по его дыханию, по напряженным плечам я понимаю, насколько сложно ему сдерживаться.

— Продолжай, мне уже не больно, — я улыбаюсь, стараясь придать голосу твердости.

— Будет, если я начну двигаться.

— Леш.

— Что, Лисичка.

— Сделай это, пожалуйста, я хочу, тебя хочу, слышишь?

— Черт, Лиса, — он стискивает зубы, все еще сдерживаясь, а я не хочу, чтобы сдерживался и двинув бедрами вперед, вынуждаю его продолжить. Боль молниеносным разрядом проносится по телу, но мне все равно, и я ликую, когда Граф сдается. Стонет громко, и выругавшись так, как никогда себе не позволял прежде, срывается и начинает двигаться. Сначала медленно, раскачиваясь, наблюдая за моей реакций, и только когда я, вновь качнув бедрами, призываю его ускориться, он отпускается себя. — Твою мать, что ж ты делаешь, дурочка.

Я чувствую каждое его движение, он наполняет меня, растягивает под себя. Тихие стоны, срывающиеся с его уст, ласкают слух. Он больше не медлит, двигается все быстрее, отрывистее, глубже, больно впивается своими губами в мои, словно наказывая за самоуправство, за то, что принудила. Заставила. И я уже не чувствую боли, только счастье и всепоглощающую нежность. И когда за миг до финала, он делает попытку отстраниться, я все понимаю и только сильнее обхватываю его ногами, обнимаю и притягиваю к себе.

— Что ты творишь, — он рычит практически, но не останавливается, не может и в несколько толчков приходит к финишу, изливаясь глубоко внутри меня.

Я понимаю. Это глупо, безрассудно, опасно. Но я сама так захотела, только с ним, только до конца.

— Лиса, — он вперяется в меня взглядом и слегка качает головой.

— Я люблю тебя… — вырывается у меня прежде, чем усталость берет свое и я проваливаюсь в темноту.