Глава 28

Глава 28

Граф

— Я приказал глаз с нее не спускать, мать твою, — схватив Ниязова за грудки, я прибиваю его к стене. Упустили, так глупо, совершенно по-идиотски, расслабились. Я ведь предупреждал ни на шаг от нее не отходить, предупреждал беречь как зеницу ока. — Я тебе, млядь, самое дорогое доверил!

— Самое дорогое? — он вырывается из моей хватки, поправляя пиджак. — Тогда, где ты был все это время, где ты был, пока она ночами ревела в подушку?

— Ты прекрасно осведомлен об обстоятельствах, не вали с больной головы на здоровую! — я ору так, что стены дрожат. Мне хочется убивать, собственными руками рвать на части всех, кто хоть косвенно причастен к ее похищению.

— С больной головы? С больной головы блядь? — Ниязов тоже переходит на крик, мы оба на пределе, оба облажались. — Ты два гребанных месяца не выходил на связь, ты знал, что ублюдок ее ищет и не предупредил.

Я вздыхаю шумно и врезаю кулак в стену, оставляя на ней следы. Боль отрезвляет, запускает мыслительный процесс. Я действительно не предупредил, будучи уверенным в том, что она в безопасности, что днем и ночью от нее ни на шаг не отходят. Тогда, несколько месяцев назад, когда я отпустил ее, когда оставил, вынудив покинуть страну, я надеялся, что теперь ей ничего не угрожает.

Я сделал все, чтобы ее и след простыл, чтобы ни одна тварь, ни одна сволочь не нашла мою девочку, я готов был пожертвовать всем: деньгами, статусов, жизнью, — всем, лишь бы она была вдали от того дерьма, в которое вляпалась задолго до своего решения выйти замуж за Барского, задолго до нашей с ней встречи. Все было бы проще, гораздо проще, не будь вовсе этого проклятого наследства, но оно было и даже отказ от него не гарантировал бы ей свободу. Ее бы не оставили в покое, пока жива — она угроза, а от угрозы лучше избавляться в зародыше.

Я считал, что играю на опережение, и я играл, рискуя собой, влезая в то, во что лезть не стоило, ради нее, ради того, чтобы у нее была жизнь. Счастливая и спокойная жизнь, такая, какую она заслуживает. И облажался, когда упустил Барского старшего с родственничком Лисы. Трусливые шакалы мгновенно поняли, что пахнет жаренным, учуяли и ретировались прежде, чем я успел до них добраться.

Мне потребовалось много времени и сил, чтобы «договориться», а тех, с кем договориться не получилось, убрали. Я не собирался делить территорию, мне она в принципе была не нужна, мне нужен был покой и система, которая бесперебойно работала два года. Меня боялись, не уважали, нет, именно боялись, потому что не знали, с чем имеют дело — новый игрок на арене. Непредсказуемый, не следующий правилам, нарушающий придуманные ими законы.

Где-то я был не прав, но так уж жизнь моя сложилась, не существовало для меня границ и хозяев, не существовало правил, которым бы я подчинялся. Многим такое положение дел не нравилось, только возможности не представлялось убрать меня с шахматной доски ровно до тех пор, пока я в Лису не вляпался, пока не потерял бдительность, осторожность, забыв о том, что моя личность и мое лицо должны оставаться тайной.

Кто-то мирился с моим положением, а кто-то выжидал и дождался. Повод я дал, когда нанес оскорбление присутствующим на свадьбе гостям. Многие тогда согласились, что я перешел черту. Одно дело месть, о которой ходили самые разные слухи, но все они сходились в одном — Граф сводил счеты, и совсем другое мое вмешательство на той проклятой свадьбе. И нет, я не жалею, я бы поступил так снова, если бы пришлось повторить, даже не задумался бы, но точно был бы умнее.

Я мог не выйти живым из той войны, меня спасло лишь благоразумие Аида, потому что мое слепое желание всеми правдами и неправдами уберечь Лису от того дерьма, в котором она могла бы погрязнуть, сыграло со мной злую шутку. Тогда я готов был идти в самое пекло, творить безумные вещи, уничтожать все на своем пути, рискуя быть уничтоженным. Я не хотел слушать доводы рассудка, когда решил убрать всех одним махом, и плевать, что и себя бы похоронил там, на заброшенном складе, почти три месяца назад. И хвала небесам, что Аид оказался умнее меня, что в отличие от меня, он сохранил трезвость ума там, где не сохранил я. Он действовал за моей спиной, но сделал так, что одному мне справляться не пришлось, вовремя обратившись за помощью. То, что задумал я, было самоубийством чистой воды.

Это был глупый план, собрать всех недовольных в одном месте и сделать так, чтобы из этого места не вышел никто, включая меня. И я бы не вышел, потому что тогда в игру вступили не только мелкие шавки, но и фигуры покрупнее, те, кто обычно держался в тени, наблюдая со стороны и не вмешиваясь, пока ситуация окончательно не выйдет из-под контроля. И она вышла. Это я понял в тот момент, когда мой джип слетел с обрыва, когда нескольких моих ребят тяжело ранили. Видно, кому-то на том свете очень нужно было, чтобы я продолжал жить.

Очнулся тогда в какой-то палате испытывая сильнейшее чувство дежавю, и первое, на что наткнулся — лицо зятя. Сначала не поверил даже, думал воображение разыгралось, но галлюцинация никуда не девалась, сколько не моргал и не пытался избавиться от этого видения. И только когда он заговорил, я окончательно убедился, что это не игры моего воспаленного мозга и Авдеев действительно стоял передо мной собственной персоной.

Лицо, исказившееся яростью, надолго врезалось в мою память.

— Как долго ты еще будешь играть в свои нелепые игры, Мы же предупреждали, просили, тебе, сука, гордость не позволяет попросить помощи или религия, — он не повышал голос, говорил как-то устало и словно сдерживался.

— Это касается только меня.

— Ты дебил или хорошо претворяешься? — он и раньше не церемонился, и меня не особо жаловал, это у нас взаимно.

Но за помощью я к нему не пришел далеко не из-за гордости, нет. Я не хотел вмешивать в это людей, которые и так сделали для меня больше, чем кто-либо. В прошлый раз все обошлось, в этот могло закончиться плохо. Тогда, из-а моей глупости, чуть не пострадала сестра, чудом оставшаяся целой и невредимой. Я не мог больше подвергать опасности близких, а вся эта шайка Авдеевы-Громовы-Демины — близкие.

— Катя знает?

— Что ее брат дебил?

— Не паясничай.

— Не знает и не надо.

Мне не дали глупо сдохнуть, тогда в это дело вновь вмешался Демин, его влияние было сильнее, чем я мог себе предположить. Меня боялись, а его уважали. Подобное дорогого стоит.

Войны не случилось лишь потому, что Диме удалось найти рычаги давления, или его просто послушали, я не знаю. «Большие» люди обо мне забыли на следующий день после аварии, а шавки…пусть земля им будет пухом.

А я получил урок: нельзя забывать о том, что каждый в этой жизни уязвим, а я забыл.

И все бы сложилось как нельзя лучше, если бы не провалившиеся сквозь землю Барский и Березин. Пока я разбирался со стервятниками, эти двое исчезли, ни оставив ни следа. Два месяца я гонялся за призраками, что умели прятаться не хуже меня. Одно мне давало спокойно спать по ночам — Лиса была в безопасности.

Так я считал ровно до того момента, пока в моем кармане не зазвонил телефон. Тот самый, для экстренных случаев. Я вылетел в Прагу в тот же день, молясь Богу и Дьяволу, чтобы с ней ничего не случилось. В одном я был уверен точно, она нужна была целой и невредимой ровно до тех пор, пока не решится вопрос с наследством. И жизнь все-таки чему-то меня да научила. Одна маленькая хитрость, которой я научился у Авдеева: Лиса всегда ходила с маячком. Я это знал, Березин — нет.

— Леша, — тихий, но такой родной голос, раздается из-за спины.

Мне следовало быть потише. Но разве я мог? Я чуть с ума не сошел, когда нашел ее в той старой квартире в самом паршивом районе города. Там вообще никого кроме мигрантов да цыган не водилось и проще всего было спрятать ее там.

Ублюдки так долго умудрялись от меня бегать и так глупо попали в мои руки. Были бы умнее, исчезли с горизонта, но жажда наживы делает людей глупее, чем они есть на самом деле.

— Я пойду, шеф, — Рустам, воспользовавшись моим замешательством, исчез из комнаты, в которой лежала моя девочка.

Да, моя. Потому что я чертов дебил, если думал, что смогу от нее отказаться. Что смогу отпустить. Стоило только увидеть ее тогда без сознания, запертую в комнате, мне казалось, что я умер несколько раз, сердце остановилось. А она просто спала, уснула, в логове врага. Не знаю, как долго я просто стоял и смотрел на нее тогда, не в силах отвести взгляд. Устав бороться с собой и с ней. Этому притяжению, этой невероятной тяге невозможно сопротивляться, я хотел, я действительно пытался, но есть вещи, противостоять которым ты просто не в состоянии, которые ставят тебя на колени, не оставляя выбора.

— Я здесь, не надо, не вставай, — произношу, глядя на нее. Мою. Такую родную. Ту, что я так глупо оторвал от себя, наивно полагая, что так будет лучше. И теперь, стоя рядом я понимаю, насколько был слеп в собственной вере. Нет, я не отказался от прошлого, я ничего не забыл и вычеркнуть его из памяти у меня не получится. Я всегда буду нести тот груз вины, что столько лет пожирает меня изнутри и Лисе…Лисе будет сложно, сложнее, чем кому-либо, нам обоим будет, но больше я не смогу ее отпустить, не после того, что пережил. Не после того, как чуть не сдох, узнав о том, что ее вот так нелепо забрали, увели из-под носа двух придурков. Я проклинал себя за собственную безалаберность, за то, что не отправил с ней десяток своих парней. Но все должно было пройти тихо, без лишнего шума и ненужного внимания, я понадеялся на то, что в маленькой Чехии ее никто искать не станет. Как же я ошибался, посчитав, что достаточно запутал следы. Я больше ни на шаг ее не отпущу.

— Я, как я здесь оказалась? — она оглядывается по сторонам, а потом вперяет в меня свой пронзительный взгляд. Моя сильная девочка. Как же ты, должно быть, испугалась. — Ты…ты настоящий?

Я только смех давлю. Это все что ты мне скажешь? Не будешь кричать, проклинать, прогонять в конце концов? Она смотрит на меня ошарашено, а потом внезапно делает очень странный, едва уловимый жест, кладет ладонь на живот, словно защищаясь, а я…Мне не хватает воздуха, я вылетаю из комнаты с такой скоростью, что едва успеваю затормозить рядом с идиотом, который решил утаить от меня самое важное.

— Какого хера? Какого я спрашиваю тебя хера? — ору так, что у самого барабанные перепонки вот-вот лопнут. — Ты почему не сообщил, мне, млять, что она беременная?

Вновь хватаю Азазеля, готовый прибить этого идиота на месте и лишь своевременное вмешательство Аида с одной стороны и Барского с другой, не позволяет мне размазать Ниязова по стенке.

— А зачем? — он смотрит на меня серьезно. — Разве ты хотел знать? Или, может, тебе напомнить, шеф, как ты приказал найти ей гинеколога? Я не тупой, два плюс два сложил. Тебе этот ребенок был не нужен.

— И ты нарушил мой приказ!

— Нет, я просто дал ей выбор, которого ты собирался ее лишить, и как видишь, я оказался прав.

— Я убью тебя, Ниязов, я честно слово тебя убью, — рычу, скованный по обеим рукам.

— Ты мне еще спасибо скажешь, бо…— он замолкает, заметив что-то за моей спиной, а я только бессильно глаза прикрываю, когда, обернувшись, замечаю стоящую в дверях Лису. Она смотрит на меня своими огромными, полными слез глазам и прикрывает ладошкой распахнутый рот. А потом, всхлипнув, срывается с места.

— Пошли вон, — произношу тихо, сейчас я готов разнести здесь все, и никакая сила меня не удержит. — Вон, — повторяю, и срываюсь вслед за Лисой, в ту самую комнатку.

Она сидит на кровати, поглаживая еще незаметный животик, что-то приговаривая. Ее губы дрожат, а из глаз текут слезы. А я чувствую себя тварью последней и недомужиком. Мой ребенок. Внутри нее мой ребенок, а я чуть не просрал все, что у меня есть на этом свете. Она была там, одна, в компании двух конченных мразей, будучи беременной. Беременный моим ребенком, уверенная в том, что мне не нужна. А сейчас лишь услышала то, чего вообще не должна была слышать.

— Лиса, — я подхожу ближе, и встаю перед ней на колени. Тяну руку, чтобы дотронуться до нее, до ее живота. А она дергается от меня, как от прокаженного.

— Нет, не надо, — произносит твердо и смотрит на меня с таким бесконечным разочарованием во взгляде, что мне самом себе придушить хочется. Я многое видел в глазах: боль, страх, ненависть, любовь. Но сейчас…сейчас ее взгляд меня убивает.

— Лиса, послушай, это…

— Не надо, Леш, просто не надо, — она всхлипывает, — я благодарна тебе, правда, ты снова спас меня, да? — улыбается грустно. — Знаешь, я ведь знала, что меня найдут достаточно быстро, не понимала почему, но знала и не боялась. Со мной все в порядке, а ты…тебе не нужно быть здесь. Это мой ребенок, только мой, я приняла решение его оставить, тебя это ни к чему не обязывает.

— Что ты такое говоришь? — беру ее за руку, не позволяя вырваться.

— Ты хотел, чтобы его не было, я слышала. Я не строила иллюзий в ту ночь и тебя я отпустила, мне больно было, Леш, так больно, что дышать не хотелось, у меня на целом свете никого не осталось, а потом я узнала, что не одна и все изменилось. Только об одном я тебя попрошу, я домой хочу и, если все закончилось, то позволь мне вернуться в родные края. А потом ты можешь снова исчезнуть. Я тобой переболела.

— Не могу, — шепчу ей тихо, смотря прямо в глаза. — Я вас больше не оставлю, слышишь.

— Ты из-за ребенка? Не надо, он…

— Не из-за ребенка, Лис, просто я чертовски устал бороться.

— С кем?

— С самим собой, — отвечаю, и приподнявшись, накрываю ее губы своими. Черт, как же я скучал.

Она всхлипывает, а потом недолго думая, обнимает меня тоненькими ручками и отвечает на поцелуй. Не отталкивает, не включает вполне оправданную гордость, только прижимается ко мне сильнее, словно маленький котенок, ищущий тепла и защиты. Переболела, как же. Ты все также больна, и я болен. Тобой. И, кажется, это неизлечимо.

— Тебя нужно показать врачу, — шепчу ей в губы. Знаю, что ее и пальцем не тронули, но лишний раз перестраховаться не помешает.

— Еще один, — она смеется, поглаживая ладошками мое лицо. — Со мной все хорошо. Я домой хочу, и… к маме.

Я киваю, не оставляя намерений показать ее врачу, а потом можно и домой, правда, надолго ли. Я все еще Граф, и в жизни моей мало что изменилось, только теперь мне есть, ради чего жить.