Глава 23. Забвение — это милость

1904 год

Днём прошёл короткий дождь, и теперь дорожки в саду Вороновых блестели, словно их покрыли тонким стеклом. Пахло влажной землей и жасмином. Слуги вынесли вглубь аллеи лёгкие плетёные кресла, но Екатерина не сидела — она шла медленно, позволяя Вяземскому сопровождать её по гравийной тропе, вдоль кустов сирени, которые только начинали наливаться цветом.

Он бывал в их доме все чаще. Хоть их семьи были дружны давно, все понимали, что внезапный интерес Вяземского-младшего к дому Вороновых возник по иной причине.

— Вы снова сердитесь на меня? — спросил он негромко.

— Я? — Екатерина подняла подбородок. — С чего бы?

— Вы избегаете смотреть мне в глаза.

Она остановилась. Вечерний свет ложился на его лицо мягко, подчеркивая резкие линии скул.

— Потому что вы слишком уверены в себе, — сказала она. — И в том, что всё знаете наперёд.

Он улыбнулся.

— О вас – нет.

— Разве?

— Разве можно знать женщину, которая каждый раз оказывается иной?

Он сделал шаг ближе.

— Вчера вы были дерзкой. Сегодня — задумчивой. А позавчера, когда спорили с вашим отцом, — вы были прекрасны в гневе.

У неё перехватило дыхание.

— Ваша наблюдательность пугает.

— Я не могу иначе. Когда вы входите в комнату, всё остальное теряет значение.

Он сказал это непринужденно.

— Вы льстите.

— Я не выношу лести.

Он взял её руку — на этот раз смелее. Его пальцы были тёплыми, уверенными. Он медленно поднёс её ладонь к губам, задержавшись чуть дольше, чем позволял этикет.

— Вы боитесь? — он посмотрел из-под густых черных бровей, не отводя лица от ее руки.

Екатерина вспыхнула.

— Я никого не боюсь, — гордо сказала она.

— Не меня, — сказал он мягче. — Того, что с вами происходит, когда вы рядом со мной.

Сердце её ударилось о рёбра.

— Вы производите впечатление человека, с которым нужно быть настороже, — призналась она с кокетливой усмешкой.

Он рассмеялся тихо.

— Это маска. Но рядом с вами она дает трещины, — он замолчал, будто подбирая слова. — С вами я забываю, кем должен быть.

Она вскинула взгляд.

— Значит, это вам должно быть страшно.

— Забвение — это милость, — произнёс он медленно. — Иногда единственная, что нам дарована.

Он коснулся её щеки — едва, кончиками пальцев. В этом прикосновении не было властности. Только осторожность.

— Я счастлив, что могу быть с вами тем, кто я есть.

Эти слова ударили сильнее любых клятв.

— А кто я есть, вы знаете? – спросила она осторожно.

— Нет. И это кружит мне голову.

Екатерина ощутила, как мир сузился до запаха его кожи, до шёпота листьев, до собственного бешеного пульса.

***

В своей комнате Екатерина закрыла дверь на задвижку и зажгла лампу. Пламя дрогнуло.

Писать — значит удержать чувство, не дать ему расплескаться. Она часто писала Софье, подруге детства. И часто — не отправляла письма. Складывала их в шкатулку. Слова были единственным местом, где она могла быть честной.

Перо коснулось бумаги.

«Софья, если бы ты видела его сегодня…»

Чернила ложились легко.

«Он смотрел на меня так, будто в мире больше нет никого. И я ненавижу себя за то, что верю этому взгляду».

Она остановилась. Сердце билось быстро.

«Он пугает меня. В нём есть что-то, что заставляет меня насторожиться. И всё же, когда он рядом, я забываю собственные страхи. Он сказал, что забвение — это милость. Но с ним я будто забываю, кто я такая. Если это милость, пусть Господь возьмёт её обратно».

Рука дрогнула. Комната вдруг показалась тесной. Воздух — густым. Пламя лампы зашипело и вытянулось тонкой струёй.

Екатерина вдохнула. Запах, сначала едва заметный. Не жасмин, не воск. Дым.

Она резко подняла голову. В комнате было пусто. Тяжёлые портьеры неподвижны. Окно закрыто.

«Показалось», — сказала она себе.

Сердце колотилось сильнее. Перо снова коснулось бумаги.

«Он всегда приходит прежде, чем случится непоправимое…»

Пламя лампы затрепетало. Запах усилился. Её виски сдавило. Мир будто чуть качнулся. Стены отдалились и одновременно придвинулись.

И тогда мысль — чужая, ледяная — прошла сквозь неё.

«Это не сон. Это вечность. Главное — не дать ему приблизиться. Он принесет беду».

Рука начала писать быстрее, чем она успевала осознавать. Сердце сорвалось в горло.

«Я снова чувствую дым».

Чернила расползались, как кровь.

Екатерина пыталась остановить руку — но пальцы будто жили собственной волей. Буквы ложились неровно, рвано.

В ушах зашумело.

— Нет… — прошептала она.

Запах дыма стал явным. Настоящим. Она вскочила, опрокинув стул.

Пламя лампы взметнулось выше.

Ей показалось — всего на миг — что за её спиной кто-то стоит. Тихо. Неподвижно.

Она резко обернулась. Никого. Только её отражение в зеркале — бледное, с расширенными зрачками. Перо выпало из пальцев. Екатерина уставилась на лист.

Последние строки смотрели на неё чужим почерком — её же рукой, но с иной силой нажима.

«Мне нужно записывать все, что я вижу и слышу. Я знаю, что это спасет мне жизнь».

— Я не писала этого… — прошептала она.

Но чернила были свежими.

Дым исчез так же внезапно, как появился.

Комната снова стала обычной. Только сердце всё ещё билось так, будто за дверью уже разгоралось пламя.