Глава 22

Мир будто замирает, оставляя только нас двоих и этот поцелуй — неожиданно нужный, правильный, как шаг в новую жизнь.

Я целую Тальдоро сначала осторожно, почти неуверенно, словно проверяю, что именно он во мне пробуждает. Касаюсь губами его губ, изучаю их вкус, позволяю себе чуть больше — и пальцы сами запутываются в его волосах.

Первые секунды он стоит неподвижно, ошеломленный моим поступком. А потом — как будто что-то внутри него ломается: он глухо рычит, обнимает меня крепко, так, что мне некуда отступить, и отвечает жадным, глубоким поцелуем, будто давно держал это в себе.

Его язык, горячий и настойчивый, заставляет меня забыть обо всем.

Я успеваю только вдохнуть — и вдруг понимаю, что мои ноги отрываются от пола.

Тальдоро подхватывает меня и несет, не прерывая поцелуя.

Плечом распахивает ближайшую дверь, и мы буквально проваливаемся в гостиную. Дверь захлопывается. Он опускает меня на мягкую поверхность и нависает сверху, глядя прямо в глаза.

— Ночь закончилась, как ты хотела, — хрипло говорит он мне в губы. — Я не тронул тебя. Я держал слово. Но сейчас… я хочу, чтобы ты сошла с ума. Я хочу, чтобы ты стала моей. Скажи, что ты тоже хочешь меня.

Я тяжело дышу, будто только что бежала. Внутри все стягивается в тугой узел, в котором страх, сомнение и желание сплетаются вместе.

Я могу сказать нет. Напомнить об обещании. Заставить его отступить. Снова выбрать одиночество, потому что так проще.

Но это будет ложью.

С тех пор, как Тальдоро вошел в мою жизнь, я снова начала чувствовать себя живой. Не только злой, отчужденной, скрытой от всех в своем маленьком мире, где есть место лишь одиночеству.

Я снова начала чего-то хотеть.

И это пугает, потому что боль тоже может вернуться. Но я больше не могу прятаться от себя вечно.

— Я хочу, — признаюсь тихо.

«Корвин… надеюсь, ты простишь меня».

Тальдоро смотрит на меня пристально, будто проверяет, не отступлю ли.

— Ты понимаешь, что это — приглашение? — спрашивает он негромко. — Ты не передумаешь через минуту?

— Не передумаю, — отвечаю я и обнимаю его за шею, притягивая ближе.

— Слава Всевышнему, — выдыхает он и снова целует меня.

На этот раз поцелуй другой: темнее, глубже, от него у меня дрожат колени, а кожа будто вспыхивает изнутри. Тальдоро гладит меня так, как будто хочет запомнить каждую линию, каждое место, где я вздрагиваю. Поднимает подол, проводит ладонями по бедрам — и от этой уверенной нежности у меня перехватывает дыхание.

Он нетерпеливо тянет за шнуровку и, не справившись, делает это по-своему — резко, почти по-варварски.

— Ты порвал платье, — шепчу я с возмущением, в котором слишком мало настоящего гнева.

— Куплю тебе новое, — отвечает он хрипло, и его взгляд обжигает сильнее любого огня. — Сотню новых. Только позволь мне…

Он опускается ниже, оставляя поцелуи на коже, и от каждого прикосновения мне кажется, что я распадаюсь на искры. Я цепляюсь за его плечи, слышу собственное сбившееся дыхание и почти не узнаю себя — ту, что еще вчера убеждала себя, будто может жить без этого.

Тальдоро заставляет мое тело забыть о стыде, о страхе и времени.

Когда напряжение становится нестерпимым, он наконец поднимается, возвращается ко мне — и то, что происходит дальше, окончательно стирает границы между нами. Я тону в ощущениях, как в горячей воде, и каждое его движение подталкивает меня к краю — пока мир не вспыхивает белым светом, и я не распадаюсь на осколки, задыхаясь от удовольствия.

Потом он прижимает меня к себе, тяжело дыша, и я слышу стук его сердца.

Я закрываю глаза и глажу его по спине, перебираю пальцами волосы, стараясь не пустить в голову мысль о вине перед Корвином.

Не сейчас.

Сейчас во мне слишком много тепла и слишком много живого.

Через минуту Тальдоро приподнимается на локте и всматривается в мое лицо.

— Как ты? — мягко спрашивает он.

— Напрашиваешься на комплименты? — выгибаю бровь.

— Почему бы и нет? — он улыбается широко, почти по-мальчишески.

Я выдыхаю и тоже улыбаюсь.

— Хорошо. Это было… очень приятно.

— И всего-то? — Тальдоро изображает возмущение. — Я думаю, ты могла бы подобрать более красноречивые эпитеты. Я старался.

— Не дерзите, ваша светлость, — фыркаю я.

— Не могу. Как иначе мне тебя дразнить? — его карие глаза снова смеются.

Я откидываюсь, все еще ощущая слабость в ногах, и говорю уже серьезнее:

— Знаешь, я думаю о том, что теперь у кого-то есть полное право распоряжаться моей жизнью. И люди будут завидовать тебе — титулу, власти… и будут обливать грязью нас обоих, потому что иначе не умеют.

Тальдоро садится рядом, притягивает меня к себе и проводит ладонью по моему бедру — уже спокойно, без требования.

— Это не имеет значения, — говорит он. — Завистники всегда найдут, чему позавидовать. А те, кто иначе не умеет подняться над другими, всегда найдут, кого полить грязью. Дело не в тебе и не во мне. Каждый видит в других отражение своего внутреннего мира.

Я хмурюсь, соглашаясь с ним.

— В этом есть доля правды.

Я смотрю на него внимательнее.

— А ты завидуешь кому-нибудь?

Тальдоро фыркает.

— Зависть — признак слабости. Если я чего-то хочу, я беру это. А не травлю себя ядом и чувством жалости к себе.

— А если ты не в силах получить желаемое?

— Значит, я недостаточно старался, — отвечает он без колебаний.

— Самоуверенный, — говорю я и неожиданно сама улыбаюсь. — Тогда объясни мне вот что. Я не хотела снова выходить замуж. Но король заставил. Это что — я «хотела недостаточно»?

Тальдоро смотрит на меня спокойно, без насмешки.

— Ты взвесила риски, — говорит он. — И решила, что открытая конфронтация с королем обойдется тебе дороже, чем новый брак. После смерти Корвина ты могла отказаться от титула. Могла уйти в монастырь. Тогда тебя никто бы не принуждал. Но ты выбрала другой путь: приняла герцогство, обязанности, родовую ношу. А значит, где-то внутри ты знала, что рано или поздно тебе придется снова выйти замуж ради продолжения рода. Твое желание остаться без мужа было сильным, но не абсолютным. Ты просто хотела, чтобы это произошло по твоей воле. А не по приказу.

Мне неприятно признавать, но он прав.

Я молчу секунду, а потом киваю.

— Очень проницательно, — говорю тихо.

Тальдоро подмигивает, возвращая легкость в наш разговор.

— И все же, думаю, тот факт, что твоим женихом стал я, сыграл не последнюю роль. Ты просто не смогла отказаться.

— Нахал, — фыркаю я… и улыбаюсь снова.

Да. Иногда мне даже нравится его напускное высокомерие.