Глава 23

Пока мы лежим на диване в гостиной и пытаемся отдышаться, прислуга почти заканчивает сборы. Поэтому, когда я, накинув на плечи форменную куртку Тальдоро, чтобы прикрыть порванный корсаж, захожу в свою спальню, Эдит уже ждет меня там с дорожным платьем и плащом, приготовленными заранее.

Конечно, по моему виду нетрудно догадаться, чем именно я была занята. Но Эдит демонстрирует поразительную выдержку: ни тени удивления, вопросительного взгляда, лишнего вздоха, будто для нее совершенно обычно, что ее хозяйка уединяется с мужем среди бела дня в первой попавшейся гостиной, а затем появляется в разорванной одежде.

С каменным лицом она помогает мне привести себя в порядок и переодеться, одновременно коротко и четко отчитываясь о подготовке к отъезду: что уложено, что отправлено в экипажи, кого предупредили о нашем приезде и какие распоряжения уже выполнены.

Я спускаюсь вниз, чтобы перед дорогой отдать последние приказы слугам. Вскоре появляется Тальдоро: он успевает переодеться и привести себя в тот непроницаемый вид, который у него получается так легко, будто ни страсти, ни нежности, ни ревности вообще не существует в его природе.

Проверив, что вещи погружены, и убедившись, что я готова, он отдает приказ выезжать.

В столицу я приезжала в кортеже из двух карет, в сопровождении пяти слуг, не считая кучеров. Возвращаюсь же я с новым мужем, который теперь, если верить законам Эйрарии, становится хозяином моего дома. Моим господином.

К нашему кортежу добавляется еще одна карета — с вещами Тальдоро.

И все же мне… повезло.

С каждым часом, проведенным рядом с Тальдоро, я все яснее понимаю: мы правда можем поладить. Да, он грубоват и прямолинеен, но при этом расчетлив, прагматичен и — что неожиданнее всего — отличный собеседник. Дорога в его компании проходит незаметно.

Он расспрашивает меня о жизни в герцогстве: об арендаторах, виноградниках, мануфактурах, обо всем имуществе, которым я управляла весь прошлый год и которое теперь формально принадлежит ему. И я не замечаю в его вопросах ни тени пренебрежения, ни попытки обесценить мой опыт, потому что я женщина. Напротив, временами мне кажется, что Тальдоро искренне восхищается тем, что я сумела удержать хозяйство после смерти Корвина.

Более того, он спокойно подтверждает: я продолжу заниматься управлением землями и делами герцогства.

При всей его внимательности я не обманываю себя: передо мной человек не мягкий и уж точно не ведомый. Иногда от него исходит такая сила и уверенность, что, пожалуй, даже король мог бы ему позавидовать.

Ночами мы останавливаемся в лучших постоялых дворах. Сначала я пытаюсь настаивать на отдельных комнатах, но Тальдоро мгновенно закрывает тему: жена должна быть рядом с ним, под его присмотром, а не где-то еще. Приходится уступать.

И, разумеется, каждую ночь мы проводим вместе.

После того раза в гостиной Тальдоро больше не делает вид, будто способен держаться от меня на расстоянии. Он трогает меня, обнимает, целует, словно это естественное право, к которому он слишком долго шел, чтобы теперь добровольно отказывать себе в этом. После брака с Корвином, всегда более сдержанным на внешние проявления, такая откровенная телесность сначала смущает и даже немного сбивает меня с толку… но довольно быстро я понимаю одну простую вещь: как бы странно это ни звучало, мне приятно.

Позади почти неделя пути. Мы задерживаемся на сутки в одном из городов: у Тальдоро назначена встреча. И дорога занимает на день больше. Но вчера мы наконец пересекли границу герцогства Вальдерен, и сегодня за окнами раскидываются наши земли: виноградники, поля, кипарисовые рощи.

«Эта земля принадлежала Корвину по праву рождения», — мелькает у меня в голове.

Интересно, видит ли он нас оттуда? Видит ли, как в его доме, в его владениях, рядом со мной появляется другой мужчина?

Смерть среди высшей аристократии Эйрарии — не редкость. Кто-то убирает соперника ради наследства. Кто-то убивает политического противника. Кто-то гибнет на дуэли. Женщины иногда умирают при родах, несмотря на все достижения лекарей в области медицины. Разговоры о смерти между нами с Корвином случались, и я знаю, что он целенаправленно готовил меня к тому, чтобы я смогла взять на себя его обязанности. Словно заранее знал, что оставит меня одну.

Я помню, как однажды он сказал: если судьба сложится так, что я останусь одна, я должна жить дальше. Любой ценой.

Тогда я злилась. Мне казалось жестоким с его стороны говорить такое, будто он уже стоит одной ногой в могиле.

А теперь… теперь я понимаю, что благодарна ему за эти слова. Как бы тяжело мне ни было, я знаю: Корвин не осудил бы меня за то, что я больше не одна. Мои сомнения — это только мои сомнения. И я разберусь с ними.

Я прижимаю ладонь к груди, пытаясь успокоить резкую привычную боль.

— Все в порядке? — спрашивает Тальдоро, замечая жест.

— Да, — киваю я. — Все хорошо.

Он скептически щурится, но не давит.

Через некоторое время на горизонте появляется Сорелия, раскинувшаяся в живописной долине. Виноградники вокруг города выглядят как зелено-золотая ткань, натянутая на холмы.

Мы с Тальдоро уже обсудили: в усадьбу Вальдерен мы въезжаем через город — пусть горожане увидят, что прибыл новый герцог. Позже нам все равно придется устраивать большой бал, чтобы официально представить Тальдоро высшему обществу герцогства, но на подготовку уйдет две-три недели. Мне нужно будет посоветоваться с хозяйкой Имельдой и назначить дату. А пока люди должны понимать, кому они подчиняются.

Интересно, как воспримут эту новость?

Определенная часть моих дальних родственников и родни Корвина наверняка почувствует себя обделенной. Они, скорее всего, надеялись поджать меня, когда срок траура подойдет к концу. И почему я так злюсь, думая об этом… даже не знаю.

Я замечаю внимательный взгляд Тальдоро.

— Думаю о том, как удачно ты… избавил меня от будущей осады, — говорю я с улыбкой. — В последний месяц мне намекали, что пора выбрать мужчину среди дальних родственников. Я боялась представить, сколько предложений посыплется, когда траур закончится. Но теперь все они — не моя проблема.

— В самом деле, — кивает Тальдоро. — Не твоя. На кого мне обратить внимание в первую очередь?

— Барон Берт Нордвейн, — отвечаю я без колебаний. — Он буквально преследовал меня: приезжал в поместье два-три раза в месяц, лез во все и поучал, как мне жить.

— Это тот, кого ты подозреваешь в покушении?

— Да. Слишком «удачное» совпадение. Он приезжает и заявляет, что я должна выйти за его сына, Тобина. Получает резкий отказ, начинает угрожать. А на следующий день в меня стреляют. Это вполне могло быть запугиванием — попыткой заставить меня согласиться. Но в тот же день приходит письмо от короля с приказом явиться в столицу, чтобы «решить мою судьбу». Так что…

Тальдоро поднимает брови.

— Ты думаешь, это устроил Альдерик?

Я сглатываю.

— Я… я этого не говорила.

И по тому, как темнеют его глаза, я понимаю: он слышит в моих словах гораздо больше, чем я решилась произнести вслух.

— И не стоит произносить это вслух, — сухо отвечает он. — Но этот вариант возможен. Альдерик мог предполагать, что ты проявишь больше неповиновения.

— Интересно, что именно в тот день ты был в этих краях, — говорю я ровно.

— Да, — так же ровно отвечает Тальдоро. — И если бы у меня были дурные намерения, я мог бы легко воплотить их в жизнь еще тогда, в городе.

— Если вы с королем хотели просто напугать меня…

— Ты правда в это веришь? — он щурится.

Я не хочу верить. Но я вынуждена рассматривать все варианты.

Тальдоро смотрит на меня тяжелым, пронзительным взглядом, затем неожиданно улыбается — как человек, который любит честность, даже когда она ему неприятна.

— Ты права. Нужно принять во внимание все версии. Самый простой способ доказать, что это был не я, — поймать настоящего виновника. Ты рассказала братьям Равенхольм подробности?

— Да, конечно, — киваю я. — Варлем передал им все.

— Тогда мне скоро придется поговорить с обоими. Уверен, Эдрик уже продвинулся в расследовании и имеет новую информацию.

Слова звучат так буднично, будто речь идет о перестановке мебели, а не о покушении на мою жизнь.

Я пытаюсь вернуть разговор в более земное русло:

— А кем Эдрик был до ранения? — спрашиваю я, не скрывая интереса.

Тальдоро фыркает.

— Не скажу, дорогая. Не мой секрет. Спроси у него.

Как можно так заинтриговать и оставить меня ни с чем?

Я откидываюсь на спинку сиденья, делая лицо непроницаемым.

— Сомневаюсь, что он ответит. Мы виделись всего один раз и общались по делу.

Тальдоро некоторое время молчит, потом неожиданно спрашивает:

— А какие у тебя отношения с Варлемом?

Я смотрю ему прямо в глаза.

— Варлем — мой дворецкий и телохранитель. Ты это знаешь.

— Знаю, — не отступает Тальдоро. — Но я вижу, что ты доверяешь ему как человеку очень близкому. Я бы даже сказал — особенно близкому.

Он произносит это спокойно, но меня все равно передергивает: слишком уж легко подобные намеки превращаются в грязные слухи.

— Если уважение и благодарность — это «особое отношение», то да, — отвечаю я холодно. — У нас с Варлемом сложились дружеские отношения, и я ценю его службу.

— Дружеские, — повторяет Тальдоро задумчиво. — Интересно.

Он не уточняет, что именно ему интересно. И я не собираюсь путаться в догадках.

— Он появился в моем доме, когда все шло наперекосяк, — продолжаю я, заставляя себя говорить ровно. — И взял на себя то, что я не могла доверить прежнему дворецкому.

— Мортхейму? — уточняет Тальдоро.

— Да. Я едва терпела его. И он отвечал мне тем же.

— Тогда почему ты сразу его не уволила?

Я вздыхаю.

— Потому что Корвин высоко ценил Мортхейма. Долгое время я не могла переступить через это. Пока… пока Мортхейм не довел ситуацию до точки, когда я поняла: дальше — либо я, либо он.

Тальдоро кивает, словно отмечает это для себя.

— Мне нужно поговорить с Мортхеймом лично, — произносит он. — И заодно заглянуть в жандармерию: посмотреть, как они ведут дело о покушении. Я сделаю это сегодня.

— Сегодня? — я смотрю на него в оцепенении, но, встретив его иронично поднятую бровь, заставляю себя кивнуть. — Как скажете, ваша светлость.

Он улыбается. И между нами снова на время воцаряется тишина.

Мы въезжаем в Сорелию и, конечно, сразу привлекаем всеобщее внимание. Люди останавливаются, глядя на гербы на карете, пытаются разглядеть нас в окне. Дети с визгом разлетаются в разные стороны, разнося новости. По улице быстро собирается толпа.

Я натягиваю сдержанную дружелюбную улыбку и поднимаю руку в приветствии.

Тальдоро смотрит на меня косо, но делает по-своему: притягивает ближе, обнимает меня за талию и оглядывает толпу спокойным, прищуренным взглядом — взглядом нового хозяина.

— Новый герцог… видели? Герцогиня вернулась… с мужем…

Мы не останавливаемся, но пересекаем большую часть города, периодически появляясь в окне. К тому моменту, когда кортеж проходит ворота, у меня от улыбки болит лицо: я слишком отвыкла от этого.

Дорога от Сорелии до усадьбы кажется сегодня удивительно длинной. Я слишком скучала по дому. И теперь мне хочется оказаться там как можно скорее — в знакомых комнатах, под родной крышей, среди привычных запахов и тишины.

Осень уже касается полей: свет становится прозрачнее, солнце ниже, воздух прохладнее. Рабочие в полях — как движущиеся точки на фоне виноградников. Все вроде бы то же самое… но, кажется, будто что-то все-таки изменилось.

Я предупреждала Имельду, что мы едем. Она должна была подготовить дом. К тому же усадьбой все это время занимались люди братьев Равенхольм — значит, все должно быть в порядке.

Но сердце почему-то тревожно сжимается.

И когда карета въезжает в ворота усадьбы, я понимаю: не зря.

Во дворе слишком много жандармов.

— Что-то произошло, — выдыхаю я, вглядываясь в мрачные лица.

— Несомненно, — соглашается Тальдоро, тоже оценивая обстановку.

Карета останавливается у крыльца. К дверце тут же подбегает лакей, кланяется:

— Ваши светлости…

Тальдоро выходит первым и подает мне руку. Стоит мне спуститься, как я замечаю на лестнице хозяйку Имельду. Бледная и подавленная, она держится за перила и едва стоит на ногах.

— Что здесь произошло? — спрашиваю я раньше, чем успеваю подумать о том, что мой голос дрожит.

— Убийство, миледи, — выдыхает она и срывается на слезы.