Глава 28

Это какое-то безумие.

Он ловит меня на лжи. Говорит о Корвине такие вещи, что во мне поднимается гнев, шок, боль — почти отчаяние. Подозрения разрастаются, как темные ветви, и все во мне требует остановиться, оттолкнуть, выставить его за дверь.

А он нагло усаживает меня на стол и целует так, будто я единственное, что ему нужно. Будто кроме меня у него нет ни цели, ни смысла.

И самое страшное — я позволяю.

Я отвечаю ему, потому что тело предает разум. Потому что какая бы буря ни крутилась в голове, внутри меня просыпается жадное желание — снова, еще, сейчас. И это желание сильнее обиды.

Я понимаю: это ничего не решит. Не примирит нас и не вернет доверие. Не объяснит, кто он такой и почему так уверенно берет власть в доме Вальдерен. Мы не станем ближе только потому, что на время забудем обо всем.

Но я все равно тянусь к нему.

Хватаю за широкие плечи, вплетаю пальцы в его волосы, выгибаюсь навстречу, помогая снять с меня рубашку. Сама избавляю его от одежды, потому что мне нужно чувствовать его кожу, его силу, его тепло как доказательство того, что он настоящий, что он здесь, что он не исчезнет, как исчез Корвин.

Его ладони уверенные, тяжелые, и от этого прикосновения у меня по спине идет дрожь. Он целует шею, ключицы, и дыхание сбивается. Внутри словно что-то раскаляется и тянет вниз — мучительно сладко.

— Скажи, что хочешь меня, — шепчет он, касаясь меня губами..

Я кусаю его за губу — зло, нетерпеливо.

— Будто ты не знаешь.

Он смеется и продолжает мучить меня, не торопясь, будто нарочно проверяет, сколько я выдержу. Я злюсь, потому что не могу больше ждать.

— Я хочу, — вырывается у меня хрипло. — Возьми уже… хватит играть.

И он берет.

Мир сужается до его голоса и ритмичной пульсации моего сердца, отдающейся в висках. До движений, сначала плавных, будто он дает мне время, а потом все более настойчивых, глубоких, жарких — и я окончательно теряю почву под ногами.

Я цепляюсь за край столешницы, срываюсь на стон, не пытаясь больше быть «правильной герцогиней». Слишком поздно. Я горю — и он горит вместе со мной.

Когда меня накрывает, я дрожу так, будто меня выбивает из собственного тела. Тальдоро не дает мне упасть — держит, переворачивает, подстраивает под себя, будто знает каждую мою слабость. От одного его взгляда у меня снова все вспыхивает, и я понимаю: это настоящее безумие.

Но я не знаю, как жила без этого.

Наконец он поднимает меня со стола и несет к креслу. Садится и усаживает меня к себе на колени. Я оказываюсь маленькой и уязвимой в его руках, и эта близость вдруг становится слишком интимной — не телесной, а человеческой. Стыдно. Страшно. Тепло.

Я утыкаюсь щекой ему в грудь и слышу биение его сердца — быстрый, упрямый ритм. Этот звук неожиданно успокаивает.

— Я не шутила насчет условий, — говорю я хрипло.

— И правильно, — отвечает он. — Какие они?

Я пытаюсь собрать мысли в кучу, но в голове пусто, будто он сжег своим огнем все разумное, что было во мне.

— Зависит от того, чего именно ты от меня хочешь, — выдыхаю я.

— Я хочу, чтобы ты расшифровала записи Корвина и пересказала их мне.

Я поднимаю голову.

— Пересказала, а не переписала?

— Лучше не переписывать. Если за ними охотятся, не стоит создавать еще одну копию.

Я медленно киваю.

— Это разумно. И… это все?

— Возможно, появятся еще просьбы, — спокойно говорит он. — Зависит от того, что именно в записях.

Я смотрю ему в глаза и чувствую, как внутри снова поднимается злость.

— Ты слишком часто уходишь от прямых ответов, — говорю я. — Оставляешь себе лазейки.

— Ты тоже не лишена этого навыка, дорогая, — он проводит ладонью по моему бедру, и от этой ласки меня снова пробирает дрожь. — Так какие у тебя условия?

Я на секунду замираю.

— Если я спрошу правду — ты скажешь?

На его лицо ложится мрачная тень.

— Прости, — выдыхает он. — Я не могу всего тебе рассказать. И да, твоя безопасность — одна из причин.

— Тогда я требую другого, — говорю я твердо. — Рассказывай мне все, что можешь. А если не можешь — говори прямо. Не води меня кругами. Не манипулируй. Я не дура. Я буду гораздо охотнее сотрудничать, если пойму, чего ты добиваешься. Это мое первое условие.

Он смотрит внимательно, будто оценивает, как далеко я готова зайти.

— Ты надеешься извлечь смысл из моих слов и моего молчания?

— Одно дело догадываться. Другое — знать, — отвечаю я.

Тальдоро наконец кивает.

— Хорошо. Я буду с тобой настолько откровенен, насколько смогу.

Я хочу попросить его не действовать у меня за спиной, но знаю: это почти невозможно.

— Это главное, — говорю я. — Но я оставлю за собой право выдвигать новые условия, если в этом будет необходимость.

Он усмехается.

— И ты еще говоришь, что это я хитрый. Ладно. Но я не обещаю выполнить все.

— Конечно, — сухо отвечаю я.

Я пытаюсь выскользнуть из его рук и смотрю на тетрадь Корвина на столе. Сердце болезненно сжимается.

— Я могу начать расшифровку прямо сейчас.

Я слышу собственное дыхание и понимаю, что мне страшно. Страшно узнать, что именно скрывал от меня Корвин? Кого искал? Зачем?

Тальдоро сжимает меня крепче.

— Отложим это на завтра, — говорит он неожиданно мягко. — Ты устала. Я тоже. До утра эти записи никуда не денутся. А сейчас нужно отдохнуть. И мы будем спать вместе. В супружеской спальне.

Я поднимаю на него взгляд.

— Тебе все еще мало?

Он улыбается краем губ.

— Мое желание владеть тобой не закончится так быстро, сладкая. Но сейчас я говорю не о желании, а об отдыхе. И о том, что ты ночью никуда не пойдешь без меня.

Я хочу возмутиться и не нахожу в себе сил. Он не спрашивает. Он решает. И это одновременно бесит и… странно успокаивает.

Тальдоро прячет дневники. Потом берет меня за руку.

— Идем.

И я иду.