20 глава

Лина складывает руки на столе — идеальный маникюр, оттенок, ни одного скола. На безымянном пальце кольцо с бриллиантом размером с фалангу — подарок Никиты? Она изучает меня долгим взглядом — от макушки до видимой части туфель. Оценивает, взвешивает, прикидывает. Я стараюсь не ерзать, не отводить глаза, не показывать, как сильно нервничаю, хотя спина уже взмокла под блузкой.

— Итак, — наконец произносит она, растягивая слово, — двести тысяч в месяц. Ты серьезно? Или это была попытка меня отшить?

— Абсолютно серьезно, — отвечаю твердо, хотя голос предательски дрогнул на последнем слоге. — Я не собираюсь рисковать работой за меньшее. Это мой минимум.

— Работой, — она повторяет с легкой иронией, смакуя слово. — Ты там всего неделю. Какая работа? Ты даже испытательный срок не прошла.

— Стажировка в вашей компании — это шанс, — говорю я, вспоминая совет Алинки, стараясь звучать убедительно. — Для меня, студентки из обычной семьи, это билет в будущее. Это возможность выбраться из... — я делаю паузу, — из того места, откуда я пришла. Если Никита Владиславович узнает, что я за ним следила, меня не просто уволят. Меня вообще нигде в этой сфере не возьмут потом. Черный список. Я рискую репутацией и будущим. Всей карьерой, которую еще не начала.

Она кивает медленно, задумчиво, будто это разумный аргумент.

— Понимаю. Логично. Но двести тысяч — это все равно много. Слишком много для студентки.

— Тогда найдите кого-то другого, — пожимаю плечами, пытаясь изобразить безразличие, хотя сердце колотится как бешеное. — Уверена, желающих много.

Пауза тянется. Официант приносит капучино и чизкейк — посуда звенит, когда он ставит ее на стол. Чизкейк выглядит как произведение искусства — слои, ягоды, какая-то золотая пыль сверху. Ставит передо мной с церемонным поклоном, и я киваю в знак благодарности.

Лина делает маленький глоток своего кофе, не сводя с меня глаз. Взгляд тяжелый, пронизывающий, будто рентген.

— Хорошо, — наконец произносит она, и я едва не роняю чашку от неожиданности. — Двести тысяч. Но у меня есть условия. Жесткие условия.

Внутри все сжимается в тугой узел, желудок проваливается куда-то вниз, но я киваю, стараясь выглядеть спокойной.

— Слушаю.

Она протягивает мне бумаги. Настоящий договор.

— Ты будешь присылать мне отчеты каждый день. Подробные. Детальные, — ее голос становится жестче, требовательнее. — Где он был, с кем встречался, о чем говорил, что делал. Время прибытия, время убытия. Никаких "забыла", "не заметила" или "не успела". Все подробно, вплоть до того, какого цвета у него галстук и что он ел на обед.

Я смотрю на документ, пытаясь прочитать хоть что-то, но буквы прыгают. Понимаю только одно — я подписываюсь на тотальную слежку.

— И еще, — добавляет она, наклоняясь ближе, — если я узнаю, что ты что-то скрыла или соврала, деньги придется вернуть. Все. С процентами.

— С процентами? — переспрашиваю, чувствуя, как пересыхает во рту.

— Естественно, — она улыбается, обнажая идеально белые зубы. — Тридцать процентов годовых. Я не благотворительностью занимаюсь, София. Это бизнес-сделка. Ты получаешь деньги, я — информацию. Обман не прощается. И преследуется.

Я беру чашку обеими руками, чтобы скрыть дрожь, делаю глоток капучино. Горячее, чуть сладкое — молоко оставляет странное послевкусие. Пытаюсь выиграть время, собраться с мыслями, которые разбегаются, как тараканы.

— А если... — начинаю осторожно, подбирая слова, — если там нечего будет рассказывать? Если все будет обычно? Ну, он же работает. Встречи, переговоры, документы. Это вам тоже интересно?

Лина наклоняется еще ближе. Ее голос становится тише.

— Меня интересует абсолютно все, что касается Никиты. Каждая мелочь. Особенно то, что происходит вне офиса. С кем он общается, куда ездит, кому звонит, о чем разговаривает. И особенно, — она делает паузу, ее глаза сужаются, — с кем он спит.

Последние слова она произносит так спокойно, будто обсуждает погоду или курс валют. Но в ее глазах вспыхивает что-то острое, почти болезненное — ревность? Страх? Ненависть?

Я замираю с чашкой в руках. Капучино плещется, несколько капель падает на блюдце. Она знает? Подозревает? Или просто параноит без причины?

— Вы думаете, он вам изменяет? — спрашиваю тихо, почти шепотом.

— Я думаю, что все мужчины изменяют, — отвечает она, и в голосе слышна усталость. — Это в их природе. Инстинкт. Особенно такие, как Никита. Красивые, богатые, властные, уверенные в себе. Они привыкли брать, что хотят. Когда хотят. Они не умеют отказывать себе в удовольствиях. И я хочу знать, кого именно он хочет сейчас. Какая сука пытается увести его у меня.

В ее словах столько яда, что мне становится дурно. Это не просто ревность. Это что-то глубже, темнее — страх потерять не человека, а статус. Обида не на измену, а на удар по самолюбию. Желание контролировать не из любви, а из принципа.

— Понятно, — киваю я, чувствуя, как комок встает в горле. — Значит, вы хотите, чтобы я...

— Чтобы ты была моими глазами и ушами, — перебивает она, и ее ногти стучат по столу в нервном ритме. — Везде, где он бывает. В офисе, на встречах, на обедах, в командировках. Особенно в командировках. Мужчины в командировках чувствуют себя свободными. Думают, что их не видят.

Я сглатываю. Горло сухое, как наждачная бумага. Милан. Она знает про Милан?

— Я слышала, вы летите в Милан послезавтра, — продолжает Лина, и ее губы кривятся в подобии улыбки. — Это идеальная возможность. Другая страна, другие правила. Вдали от дома мужчины расслабляются. Становятся неосторожными. Показывают истинное лицо.

— И вы хотите, чтобы я за ним следила там? В Италии?

— Именно, — она откидывается на спинку стула, довольная. — Каждый его шаг. И за это я заплачу тебе двести тысяч. Наличными, если хочешь. Сразу, как вернетесь. Если, конечно, информация будет стоящей. Если ты найдешь то, что я ищу.

Я смотрю на нее, и внутри поднимается волна отвращения. Она готова заплатить мне целое состояние, чтобы шпионить за собственным женихом. За человеком, с которым собирается связать жизнь. Вместо того чтобы просто поговорить с ним, выяснить, что не так в их отношениях, пойти к психологу, в конце концов.

Но я не могу ей этого сказать. Не могу отказаться. Не могу встать и уйти. Потому что тогда она начнет копать сама или наймет кого-то другого. И рано или поздно узнает правду. А правда убьет меня.

— Хорошо, — говорю я, и голос звучит чужим, механическим. — Я согласна.

Лина улыбается — на этот раз почти искренне, с облегчением.

— Отлично. Умница. Тогда подпиши договор. Здесь и сейчас. Чтобы потом не было недопониманий.

Она протягивает мне ручку, черная с золотом, тяжелая, как оружие. Наверняка стоит больше, чем я трачу на еду за месяц.

Я беру ее, и рука дрожит так сильно, что приходится сжать покрепче. Смотрю на документ — юридический язык плывет перед глазами, условия, суммы, штрафы за нарушение, последствия. Все серьезно. Все по-настоящему. Все официально. Если этот договор когда-то попадет к Никите... Я даже думать не хочу, что будет.

— Не волнуйся, — говорит Лина мягко. — Это просто формальность. Для моего спокойствия. Никто кроме нас об этом не узнает.

Я подношу ручку к бумаге. Чернила блестят на острие пера. Чувствую, как сердце бьется где-то в горле, мешает дышать. Одна подпись — и я официально становлюсь шпионкой. Предательницей. Иудой за двести тысяч сребреников.

Но если не подпишу... Если откажусь сейчас...

Ставлю подпись. Быстро, размашисто, пока не передумала. Чернила ложатся на бумагу, и мне кажется, я подписываю приговор.

Лина забирает документ, аккуратно складывает, убирает в папку, складывает ноутбук и встает. Движения плавные, уверенные — дело сделано, цель достигнута.

— Приятно иметь с тобой дело, София, — говорит она, застегивая сумку. — Жду первый отчет завтра вечером. К девяти. На почту, которую я тебе скину. Защищенный канал, не волнуйся. И помни — никому ни слова. Даже лучшей подруге, собаке, кошке, дневнику. Никому. Помни, что и у стен есть уши, особенно в вашем офисе.

Она уходит — каблуки отстукивают уверенный ритм по мрамору. Я остаюсь одна с недопитым капучино и нетронутым чизкейком. Вилка холодная в руке, но я не могу заставить себя съесть хоть кусочек — тошнит.

Сижу, глядя в окно на суетящихся людей, и понимаю с кристальной ясностью: я только что продала душу дьяволу в белом платье.

Вопрос только в том — кто из них страшнее? Она со своей ревностью или он со своим желанием?