ГЛАВА 16. Епитимья
ГЛАВА 16
Епитимья
Я стояла напротив зеркала, абсолютно обнаженная. Холодные капли леденили кожу, но полотенце в душ я специально не взяла. Мне хотелось померзнуть. Хотелось остудить не только голову, но и тело.
Осторожно беру с постели приготовленные алые трусики из тончайшего и очень мягкого кружева. Никогда бы не подумала, что кружевное белье может быть таким удобным. Никогда бы не предположила, что в таком чувствуешь себя сексуальной, даже зная, что оно скрыто твоей одеждой.
Гипюровый бюстгальтер с узорчатой тесьмой составляет комплект к трусикам — такого пламенеющего цвета, что от него невозможно оторвать глаз. Как невозможно оторвать глаз от моей аппетитной груди, которую подчеркивает кружево и красный цвет. И никакой пуш-ап мне совершенно не нужен!
Дальше… Колготки. Знаменитые «Моншелье» с имитацией чулок. Нежные и лёгкие, как паутинка. Никакого сравнения с «Любавой». Никакого. До бедер капрон довольно плотный, но выше — совсем тонкий, с более плотными ажурными линиями, имитирующими подвязки, как будто на мои ноги и вправду надеты чулки.
Облизываю пересохшие губы и снимаю с вешалки платье.
Прямое, темно-коричневое, длиной ниже колена, с дурацкой тесьмой по подолу, толстыми пуговицами и нелепым воротником водолазкой.
И оно скрывает все.
Я как будто надела на себя мешок из-под картошки с прорезями для рук и головы. И стала обычной Моникой. Дурнушкой Моникой Калдер, которую в школе дразнили Мадам Флюгер и которая на все сто процентов была уверена, что в этой жизни она едва ли достойна чего-то хорошего.
Идеальный архивный работник. Скромная серая мышка, выглядящая совсем уж жалко на фоне уверенных в себе и раскованных подруг.
Но я помню, что под этим платьем. Ни на мгновение я не забуду, что под ним. Как ни на мгновение не забуду ту ночь, перевернувшую мой мир.
— Моня, а я тут яичницу с беконом поджарила! И кофе заварила! Ясочка моя, глотни кофе — он тебя взбодрит!
Бросив взгляд на наручные часы, понимаю — одевалась слишком долго и времени, чтобы позавтракать, у меня уже нет. Поэтому яичница и гренки в расписной тарелке, дожидающиеся меня на обеденном столе, так и остаются нетронутыми.
На кофе его тоже, к сожалению, нету. А жаль, бабушка варит превосходный кофе!
Единственное, что я действительно могу себе позволить — это залпом выпить стакан апельсинового сока.
— Бабуль, таблетка! Кладу ее вот тут, рядом с чайником — ты сразу заметишь. Не забудь, пожалуйста выпить ее в обед! На всякий случай я поставила на твой телефон напоминание. Это “Теагаст”, который тебе доктор Румкорф прописал. Очень хорошие таблетки, но, чтобы они подействовали, ни в коем случае нельзя пропустить даже один прием!
Да, именно так и было написано в инструкции — таблетки на основе вампирской крови имели накопительный эффект и важно было строго соблюдать дозировку. Они действительно обладали мощным действием, сродни волшебному. Бабушка принимала их всего три дня, а результат уже был налицо.
— Да помню я, помню я про “Теагаст”, ты из меня совсем безумную старуху-то не делай, — усмехнулась бабуля, а потом внезапно накрыла мою кисть своей мозолистой ладонью. — А еще я помню, что стоили они очень дорого. Монечка, откуда ты взяла такие деньги?
— Ну, бабуль! Я ж тебе рассказывала — я теперь дополнительно работаю секретарем помошника комиссара, а еще мне выдали премию!
— Нет. Дело не в работе, Моня. Что-то в тебе поменялось. Я чувствую…
Кастор Трой с сигаретой в пальцах, развалившись, восседал на оттоманке, откинув голову назад, а я, обнаженная, лежала у него на коленях, глядя снизу вверх. Мои распущенные волосы рассыпались по его коленям по каретке — их было так много, что, казалось, ими можно набить целый диван. Выпуская дым в потолок, Трой перебирал их и гладил, как хозяин гладит любимое домашнее животное — кошку или собаку, думая о чем-то своем.
Мне не хотелось знать, о чем он думает. Мне хотелось уйти, спрятаться, скрыться, оказаться подальше от него, потому что я не просто чувствовала, я знала — я присутствую в его мыслях, но ничего хорошего мне это не сулит.
— Что у тебя с Тернером? — внезапно спросил Трой, даже не соизволив опустить на меня взгляд.
— Ничего, — мои плечи вздрогнули, и вряд ли это можно было расценивать как пожатие. — Совсем ничего…
— Не ври, — Кастор опустил хищно растопыренную ладонь прямо на мое лицо, как будто оно было маской, которую он вознамерился снять. — Только не мне, Моника. Ты даже себе не представляешь, насколько это может быть опасно — пытаться солгать мне.
Он медленно прошелся пальцами по моим скулам и глазным яблокам, по линии носа и по губам, распухшим от его поцелуев. Он подавлял меня, но в то же самое время я с ужасом почувствовала, как мое расслабленное, безвольное, сладко-ноющее тело отзывается на него и его прикосновения.
“Ничего…”, - одними губами повторила я, они скользнули по его ладони, и я с трудом удержалась от того, чтобы поймать его указательный палец губами.
— Что ж, тем хуже для тебя, — уголок его рта дрогнул в его характерной, половинчатой ухмылке. — Придется начинать с нуля, но ты способная девочка, справишься. Я в тебя верю.
— Что? — я попыталась подняться, чувствуя себя в таком положении слишком уязвимой, но он не дал. — Что?
— Все очень просто, зайчонок. Ты должна уложить в постель Его Высокопреосвященство Коула Тернера. Заставить его нарушить свой идиотский обет, — глубоко затянувшись сигаретой, проговорил Трой, а я не поверила своим ушам. — Снять с безымянного пальца кардинальский перстень.
— Нет, это абсолютно исключено! Я не…
— Ш-ш-ш, — опустив взгляд на меня, Трой приложил палец к моим губам и я замолчала, ужаснувшись его взгляду. — Маленькая заинька попала в капкан. Жалко бедную крошку, ну просто до слез! Но мне действительно нужно, чтобы ты это сделала. А если мне что-то нужно, то… Ну ты поняла, да? Без вариантов. Нет, вариант, что ты откажешься, конечно, есть, но тогда придется отдать тебя на растерзание этим долбанутым нравственникам. Будут публично судить за проституцию, что-нибудь отрежут. Ты ж их знаешь — их хлебом не корми, дай что-нибудь отрезать… Мне правда не хочется, чтобы тебя покалечили, золотко. Ты мне веришь?
Он был сумасшедшим. Кастор Трой был сумасшедшим — теперь я точно это знала.
Уложить в постель Коула Тернера. Я даже произнести вслух это не смогла, настолько диким и ужасающим это казалось.
Плясать под дудку Троя…
Я — его вечная кукла, послушная марионетка в его руках. Хозяин дергает за ниточки, а игрушка выполняет разные па. Но то, что он задумал на этот раз, сродни тому, чтобы бросить куклу в топку…
— Я расскажу, что вы… ты посещаешь бордели, и тогда нравственники будут судить тебя самого… — тихо проговорила я. — Ты сам — полный беззаконник, но и на тебя можно найти управу!
— Вот честно, зай, я даже пробовать тебе не советую.
Я думала, Кастор разозлится, но вместо этого лишь только его позабавила.
— Это нереально, — усмехнувшись, я покачала головой, вспомнив запах озона и хвои, бархатную черную обивку под пальцами и два Северно-ледовитых океана. — Его Высокопреосвященство не нарушит обет.
— Нарушит. Ради тебя, — Кастор Трой склонился прямо к моему лицу.
— Зачем тебе это? — прошептала я.
— Зайчатам, которые слишком много хотят знать, отрывают ушки, — склонив голову набок, Кастор Трой прошептал прямо в мои губы. — Его Высокопреосвященосво, наш праведный железобетонный кардинал уже хочет тебя трахнуть, зайчонок, поверь. На самом деле… не хотеть просто невозможно.
И он впился в меня, вдыхая привкус крови, терпкого табака и бесстыдного желания, которое я контролировать не могла.
— Ба, я опаздываю, как не знаю кто! Все со мной в порядке, честное-пречестное слово! — нарочито веселым голосом говорю я, целую ее в прохладную вялую щеку и, накинув свое пальтишко, вихрем сбегаю по ступенькам лестницы.
По покрытым ледком лужам бегу на остановку троллейбуса. Жаль, вот только от самой себя мне не убежать…
В холле полицейского отделения непривычно многолюдно — кажется, что-то происходит. Или должно произойти…
Мне это не нравится — сразу возникают мысли, что это по мою душу — Трой все-таки меня сдал и сейчас…
— Никки! С ума сойти, Никки, дорогая моя! Я так скучала!
Оборачиваюсь, а навстречу мне уже спешит с распростертыми объятиями вернувшаяся из “санатория” (а точнее, с самого дорогого курорта в мире!) загоревшая и необыкновенно похорошевшая Фелиция Виклер.
Обдав запахом дорогих духов, горячо расцеловывает в обе щеки, щебеча что-то, положенное в таких случаях, а я, как всегда, поражаюсь ее вкусу и умению одеваться строго, но при этом необыкновенно сексуально. Нравственникам — не прикопаешься, но глаза отвести сложно.
Вот и сейчас — на ней стильный брючной костюм, которого я раньше не видела, явно грацаяльского производства.
Оно и неудивительно — Грацаялла задает мировые тренды моды, а Фелиция просто обожает шоппинг. После того, как получила наследство, она решила полностью обновить свой гардероб, поэтому каждые выходные до изнурения таскала меня по дорогим бутикам, сваливая в примерочную все, что несли ей услужливые продавцы, и заставляя меня комментировать каждый образ.
А потом мы ехали в такси, я — совершенно разбитая, а Фели — необыкновенно довольная, с целым ворохом бумажных фирменных пакетов.
— Ты только посмотри, что я привезла тебе из Грацая… Беббиджа (где по легенде находился санаторий)! Там сейчас все носят — это последний писк моды! После последнего показа Андрелони и Капуто все просто с ума по таким сходят! Примерь!
И она достала из сумочки красную клетчатую кепи с ужасающей величины помпоном. Я лично видела фото с последнего показа Андрелони и Капуто, и слушала его подробный разбор — ничего, даже отдаленно похожего на этот довольно странный головной убор там не было.
— Тебе подойдет! Примерь, примерь скорее, я не отстану!
Не слушая моих слабых возражений, Фели при всем честном народе нацепила на меня это уродище, и, вытащив из сумочки карманное зеркальце, принялась показывать мне мое отражение и бурно восхищаться.
Как же мне к лицу!
По моему скромному мнению, эта кепи больше подошла бы какому-нибудь грацаяльскому дедушке, в молодости выступающему клоуном на арене цирка, но напор Фелиции был таким сильным, а ее восхищение таким неподдельным, что я замешкалась и засомневалась.
А в следующее мгновение увидела Его Высокопреосвященство Коула Тернера, но не одного, а в сопровождении других высоких нравственных чинов, а так же самой офицера Гурович. Скользнув по мне взглядом, Тернер отвернулся, а я поспешила сдернуть с волос клоунскую кепи.
Фелиция была моей подругой, всегда за меня переживала. Наверное, очень некрасиво думать плохо о друзьях, но немного странно, как она, с ее безупречным вкусом, будучи на шопинге в столице мировой моды, выбрала для меня вот это…
— Ты знаешь, по какому поводу сбор? — чтобы перевести тему, поинтересовалась я у Фелиции, вежливо поблагодарив за подарок и спрятав кепи в свою сумку.
— А ты как думаешь? — выгнула бровь она. — Опять нравственники решили провести показательное выступление, а то вдруг мы все забыли, что может грозить за попрание норм морали! Вроде пресса будет, и телевиденье тоже. Послушай, а это правда, что ты теперь работаешь помощницей Кастора Троя? Я просто ушам своим не верю! Ты должна рассказать мне все!
— Прямо сейчас?
Холл в нашем первом полицейском отделении очень большой, современный, с галереей по второму этажу и мраморным полом, плиты которого выложены в герб полиции. Весь личный состав вкупе с гражданскими сотрудниками выстроился по периметру помещения, и нам с Фели досталось очень нехорошие места в первом ряду.
Происходящее меня настораживает, откровенно не нравится, очевидно, что пугает. Уж лучше бы на галерее второго этаже стояли, подальше от досточтимой верхушки нравственников, среди которых я вижу и Шенка. Присутствие комиссара окончательно и бесповоротно не в добру.
Сквозь стену из стекла ярко светит мартовское солнце, но тем хуже предчувствие чего-то страшного и неотвратимого. На самый центр образовавшегося пространства черные мрачные нравственники выводят мужчину в белой больничной рубахе.
Он обрит налысо, поэтому я не сразу узнаю в нем Мистера Конский Хвост из клуба “Малиновый Вихрь”. Того самого, который хотел заплатить мне за приват, и от которого я сбежала в туалет.
Конский Хвост (который сейчас уже похвастаться такой шевелюрой не мог) держался прямо и был достаточно спокоен, но я видела, как трясутся кончики пальцев его левой руки.
И тогда Его Высокопреосвященство Коул Тернер выступил вперед и заговорил, и голос его, холодный, бесстрастный, похожий на ударяющиеся друг о друга осколки льда, был хорошо слышен во всем холле.
— В стране, где безнравственность стала угрозой национальной безопасности государства, мы не можем больше закрывать глаза на беззаконие. Масштабы нарушения нравственных стандартов превысили все возможные пределы. Вампирское сообщество во главе с князем Константином Леоне, исповедующее нормы цивилизованной жизни, не в состоянии эти нормы защитить. Главными нашими ценностями были и остаются конфиденциальность, безопасность, достаток, закон, мир, порядок, духовность, верность, семья и наша вера, без которой нет справедливого и процветающего общества. И попрание этих ценностей мы рассматриваем, как попытку выступить против самого государства. Этого человека зовут Дейвис Шеринг, и он осквернил высшую ценность — свою семью — подлой, грязной, неоднократной изменой собственной жене. Именем Каина и Лилит я налагаю на него епитимью, которая ждет любого, кто нарушит нормы морали нашего общества.
Дальнейшее было видно не так хорошо из-за пластикового полога мобильной операционной, которую суровые нравственники с непроницаемыми лицами выкатили в центр холла. И все-таки разобрать, что там происходило, было возможно.
Шеринга, который и не думал сопротивляться, уложили на стол и надели на его лицо маску. Взгляд мужчины затуманился, после чего, вдохнув еще пару раз, мужчина закрыл глаза. Врачи в синих шапочках, похожих на шапочки для душа, с лицами, которые были полностью скрыты масками, склонились над ним с отливающими никелем инструментами, практически закрыв его собой.
Наверное, хорошо, что с нашего с Фелицией угла обзора не было видно, что именно они делают…
Я обратила внимание на нескольких людей с бейджами “Пресса” на синих ланъярдах, которые щелкали затворами фотоаппаратов, а затем посмотрела на Коула Тернера.
Он стоял, заложив руки за спину, немного поодаль от остальных нравственников, в своем черном кителе без каких-либо знаков отличия — безупречный, и абсолютно прямой, вызывая не то, что страх — какой-то суеверный трепет.
И тут я заприметила взгляд, которым на него смотрела полноватая офицер Гурович — в нем были обожание и восхищение, не свойственные этой женщине.
— А Гуровичиха-то, похоже, по Его Высокопреосвященству слюни пускает, — в самое ухо шепнула мне бесстрашная Фелиция Виклер. — Только вряд ли этой коряге что обломится, Тернер — не мужик, кремень!
Я бы со страху умерла говорить такое здесь и сейчас, рискуя быть услышанной — а ей хоть бы хны!
Да, Фели, ты права. Та слабость, которую он себе позволил со мной, сделала его еще более непробиваемым, еще более железобетонным, еще более ревностно соблюдающим жестокие догматы веры.
Даже думать жутко о том, что велел Кастор Трой. О чем до этого говорила Сабина Альмади…
Уложить его в постель?
Даже слабая попытка станет самоубийством.
Поэтому, похоже, это я в скором времени буду лежать под маской для наркоза под объективами фотоаппаратов репортеров и молчаливыми взглядами, а безликие врачи в смешных шапочках склонятся надо мной, чтобы лишить какой-нибудь части тела или органа.
Впрочем, скорее всего, епитимья, которую наложит на меня Коул Тернер, будет более суровой, чем кара Дейвиса Шеринга, каталку с которым нравственники в такой же черной, как и у кардинала, форме, вытолкнули из-под пластикового полога и провезли под нашими глазами к выходу.
Левая рука мужчины заканчивалась аккуратно перебинтованной культей.
Кисти руки у него уже не было.