37

Твоя мать ушла от твоего отца ко мне.

До меня не сразу доходит смысл этих слов. А когда, наконец, доходит, внутри все начинает холодеть.

— Что ты такое говоришь? — ошеломленно выдыхаю.

— Говорю, как есть, Алена. Не хочу оставлять тебе еще один сюрприз на будущее.

Так вот из-за чего они с папой перестали общаться? Вот из-за чего он сказал мне тогда, что лучший друг всадил ему нож в спину?

Перед глазами неизбежно начинают мелькать картины из прошлого. Из детства. Я с папой иду в первый класс. Папа отвозит меня на занятия по танцам. Папа заплетает мне косы, папа заставляет чистить зубы, помогает делать уроки… Папа так много работает, оставляя меня с няньками. Лиза, Оля, Катя, Марина — это лишь те, которых я запомнила. Они менялись так быстро, что я не успевала к ним привыкать. Потом уже, когда подросла, поняла, что папа был слишком требовательным к ним. Как и ко мне, позже, когда я подросла. Он вообще ко всем был слишком требовательным.

Маму я не помню. По ней я не скучала. И не вспоминала даже, пока не начались проблемы в отношениях с папой. Вот тогда я могла ночи напролет реветь от обиды за то, что она бросила меня совсем маленькую, и теперь я никому не нужна.

— Ну что, Алена? Вижу, желание падать передо мной на колени у тебя пропало? — прерывает нить моих воспоминаний насмешливый вопрос, я вздрагиваю и перевожу взгляд на Костю. — Давай, иди спать. Думаю, чувство вины тебя теперь тоже больше терзать не будет.

Я молчу некоторое время, все еще переваривая услышанное. Стараюсь понять, насколько все плохо, и никак не разберусь в этом. Внутри полный сумбур.

— Я хочу знать, как все было, — мой голос звучит уверенно, даже требовательно, а глаза внимательно следят за его лицом. Но оно практически не меняется. Лишь брови слегка поднимаются вверх.

— Хочешь подробности? — бесстрастно интересуется он.

— Да.

— Зачем тебе?

— Просто хочу знать. Разве я не имею на это права?

— Имеешь, конечно.

— Тогда что тебя так удивляет?

— Твой отец в свое время не захотел ничего слушать.

— Я не мой отец.

По его лицу по-прежнему невозможно ничего прочесть. Тянется рукой к пачке сигарет, что лежит на подоконнике, вынимает одну, подкуривает, затягивается. Выдыхает дым вверх густой струей.

— Я встретил ее ночью в кабаке. Она пьяная была, с каким-то мудилой обжималась. Я не стал Диме звонить, знал, что он с тобой, скорее всего, раз она гуляет. Просто вытащил её за шкварник из бара и в тачку к себе посадил, хотел домой отвезти. Не понимал, как Дима ее терпит. Бесила она меня, тварь, и в то же время нравилась внешне. Этим ещё больше бесила. Пока ехали, она всю дорогу ревела, жаловалась на мужа. Говорила, что он ее не любит, придирается ко всему, что живет с ней только из-за ребенка, типа, если бы не залетела она тогда, то давно бы выгнал. Я ей сказал, чтобы дурью не страдала, и домой шла, ребёнку больше времени уделяла, тогда, может, и отношения наладятся. А она, сука, целоваться ко мне полезла.

Он делает небольшую паузу, снова затягивается и медленно выдыхает дым, рассеянно глядя перед собой. Я буквально кожей чувствую, насколько тяжело дается ему этот рассказ, наверное, почти так же, как мне слушать.

— Точнее, сукой в тот момент был я, потому что она хотя бы пьяная была, а я в тот вечер вообще не пил, — продолжает он, все так же глядя перед собой в одну точку. — И все равно не выкинул ее из машины. Она очень красивая была, тварь. Шептала всякую чушь, в любви признавалась. Говорила, что Диму давно не любит, что я намного лучше него, и что с первой встречи она меня хочет. А я, дебил, уши развесил. Ещё и сказал, что она мне тоже сразу понравилась, но она замужем за моим другом, а значит, пусть валит домой к нему и к дочери. И она свалила, а через неделю приперлась ко мне с вещами, вся в слезах и соплях. Сказала, что он ее ударил, синяки показывала. Умоляла разрешить ей остаться хотя бы на одну ночь. Я не смог ее выгнать.

Костя снова глубоко затягивается, выдыхает дым, и некоторое время молчит. Наверное, ждет от меня какой-то реакции, но я ничего не могу ему сказать. Мне снова становится стыдно. В подростковые годы я долгое время винила папу в том, что мама бросила его, а вместе с ним и меня. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять — раз женщина долгие годы не интересуется своим ребенком, будучи при этом живой и здоровой, наверняка, она не обладает высокими моральными качествами. Каким бы ни был папа, винить его в том, что я осталась без матери, было с моей стороны кощунственно. Я была плохой дочерью.

Как же все-таки не повезло папе с близкими людьми. Плохая жена, плохой друг, плохая дочь. А самое ужасное, что уже ничего не исправишь.

— Что было дальше? — спрашиваю едва слышно, потому что терпеть нарастающую горечь внутри становится просто невыносимо.

— Дальше? — переспрашивает он, будто слегка растерянно — кажется, тоже успел погрузиться в свои мысли. — Дальше одна ночь превратилась в неделю, неделя в месяц. Я жил с ней, продолжал работать с Димой, видеться с ним почти каждый день, и молчать, как последняя мразь. Она просила ничего ему пока не говорить, да я и сам ссал. Сначала каждый день думал, сегодня же вечером выгоню ее к чертям, но возвращался домой и не мог. Потом, когда понял, что все, что никуда не выгоню уже, что, сука, жить без нее не могу, решил рассказать все Диме. Но внезапно проблема решилась сама собой — эта тварь исчезла куда-то, даже не попрощавшись. Я сначала с ума сходил, носился по городу, искал, а потом дошло, что все у неё в порядке. Надо было сразу сначала в шкафы заглянуть. Все монатки свои она забрала, а заодно и всю наличку, которую я дома хранил, прихватила. Там прилично было, год можно было жить на эти деньги и ни в чем себе не отказывать. Диме я так ничего и не сказал.

— Но потом он все-таки узнал.

— Да. Через несколько лет эта тварь снова объявилась. Вроде как материнский инстинкт проснулся, дочь захотела увидеть. Только Дима ее послал, а она ему про меня рассказала, в отместку по ходу. И когда он спросил меня об этом, правда ли, я не смог соврать. Надеялся, что он поймёт, простит, но он не понял и не простил. Слушать ничего не захотел даже, просто на хер послал. Бизнес наш был на него оформлен, и он решил меня бортануть, раз я таким падлой оказался. А то, что я въебывал несколько лет наравне с ним круглыми сутками, что первое время последние бабки туда вкладывал, все похуй ему стало.

Я задумчиво киваю — последний пазл встал на место. Вот почему он так плохо о папе отзывался. Отец в долгу не остался. Не проглотил обиду. Впрочем, это вполне в его характере.

— А где она сейчас?

— Кто?

— Моя мать.

— Ты действительно хочешь это знать?

— Не знаю. Наверное, нет.

— Я тоже думаю, что тебе это не нужно.

Какое-то время мы снова молчим. За окном начинает заниматься рассвет, наверное, время уже перевалило за четыре утра. Костя курит третью сигарету, а я отстраненно разглядываю свои руки, отмечая про себя, что пора бы обновить маникюр.

— Ты поэтому в детстве все время приносил мне подарки? Из-за чувства вины?

Он ничего не отвечает. Задумчиво смотрит на меня и продолжает курить.

— Не думаю, что ты сыграл очень большую роль в случившемся. Если бы не ты, она бы ушла к кому-то другому. Или ничего не помешало бы ей так же ограбить отца и свалить.

— Сути это не меняет, — он делает последнюю затяжку и тушит очередную сигарету в пепельнице.

— Папа был не прав, что не стал слушать тебя. Он бы смог понять, если бы выслушал.

Его губы кривятся в скептической усмешке.

— Иди спать, Алена. Хватит на сегодня впечатлений.

— Что ты гонишь меня все время? Может, я не хочу никуда уходить?

— Уже утро. Тебе надо выспаться и обо всем подумать.

— Я не хочу спать. Мы не договорили.

— Все, что хотел, я тебе сказал. И будет лучше, если ты сейчас уйдешь из моей комнаты, Алена. Потому что выдержка у меня не железная.

Его тон и настроение мне не нравится. В груди начинает невыносимо печь от обиды, и меня словно прорывает.

— Тебе до такой степени неприятно меня видеть? Я слишком похожа на нее, да? Знаю, что похожа. Папа говорил. Черт, а когда мы сексом занимались, ты о ней думал?! Да?!

— Снова тебя не туда клонит, — холодно усмехается он, склонив голову набок. — Конечно, нет. Во время нашего секса я ни разу о ней не вспомнил.

— Ты врешь, — разочарованно качаю я головой, чувствуя, как по внутренностям расползается горечь. — Снова бережешь мои чувства? Не надо. Я дура, конечно, но не до такой же степени. Ты не мог не заметить сходства. И твое отношение ко мне с самого начала было обусловлено именно этим.

— Иди сюда, — он слегка морщится, и приглашает меня к себе кивком головы.

— Зачем?

— Подойди.

Что-то едва уловимо меняется в его голосе и взгляде, и все переживания, терзавшие меня до этой минуты, мгновенно уходят на задний план, сменяясь приступом тахикардии. Зачем он просит меня подойти? Я понимаю, что спорить с ним, или выяснять что-то, сейчас бесполезно, что я могу либо подчиниться, либо просто уйти, как он и просил меня сделать до этого. Но если уйду, то никогда не узнаю, зачем он меня к себе подзывал. А я хочу знать. Ужасно хочу.

Неуверенно поднимаюсь с постели, и с опаской делаю несколько шагов в его сторону. Когда приближаюсь на достаточное расстояние, он вдруг протягивает мне руку. Я обескуражено смотрю на нее несколько мгновений, после чего несмело вкладываю свою ладонь. Он тут же несильно сжимает её и тянет меня на себя. Не властно и не грубо, как обычно он это делает, а наоборот, мягко, осторожно, ненавязчиво. И я сама шагаю ему навстречу, чтобы еще через мгновение оказаться в его объятиях. Сердце тут же болезненно сжимается в груди, заставляя меня зажмуриться и судорожно выдохнуть. Я обнимаю его в ответ. Не могу по-другому — слишком дорог он мне стал. Я не виню его в том, что он сделал. Знаю, он сожалеет об этом, и все мы порой совершаем страшные ошибки. Мы всего лишь люди — не можем предвидеть все наперед, не умеем ясно представить масштабы последствий своих необдуманных действий.

Он прижимает меня к себе еще крепче. Зарывается носом в волосы на затылке, шумно вдыхает их запах.

— Все было не так, как ты себе придумала, — его голос, низкий, хриплый, пробирает меня до мурашек. Сердце бьется часто-часто, словно сейчас выскочит из груди. — Да, сначала меня дико выбесил этот привет из прошлого, да еще и такой настырный. Но потом, когда я узнал тебя лучше, то, как ты выглядишь, перестало иметь значение. Ты другая совсем. Да, похожа внешне, но во всем остальном — ты абсолютно другая. Небо и земля. Когда я пришел к тебе в спальню той ночью, я хотел именно тебя. Дерзкую сучку с нежной ранимой душой. Обиженную до смерти на меня, хрен знает за что. И при этом так очевидно жаждущую заняться со мной сексом, что мне даже на расстоянии мозги вело от твоих флюидов. Твоя мать была другой. Она только притворялась нежной и ранимой. Я сейчас вообще не понимаю, как мог повестись на это. В сексе она тоже другая. У нас никогда ничего подобного, как с тобой, не было. Да у меня вообще ни с кем еще такого не было, хоть и не пацан давно вроде.

— У меня тоже не было, — шепчу я, уткнувшись лбом в его обнаженную грудь. По щекам бегут слезы, и я прижимаюсь лицом к его груди, чтобы избавиться от них. Запах его кожи дурманит рассудок. До одури хочется прикоснуться губами, и я делаю это. Прикасаюсь, дотрагиваюсь осторожно языком, провожу вверх и вниз, нежно всасываю кожу. Слышу его шумный выдох сверху, и все внутри начинает трепетать. Целую снова, закрыв глаза, трусь об его грудь щекой, жадно вдыхаю, еще сильнее прижимаюсь ртом, легонько прикусываю… Обвиваю руками за шею, провожу пальцами по его волосам, царапаю кожу головы, продолжая покрывать жадными поцелуями его грудь. Не могу надышаться его запахом. Не могу насытиться поцелуями. Я схожу по нему с ума.

Он берет меня за плечи, отрывает от себя, чтобы посмотреть в глаза. А у меня паника рассыпается под кожей, неужели снова оттолкнёт? Я не переживу этого, просто не переживу.

— Ты хорошо подумала? — каждая клеточка моего тела отзывается трепетом на его охрипший голос, каждый миллиметр моего тела покрывается мурашками, и горит огнем от жажды его прикосновений.

— Да, — я смотрю ему в глаза открыто, доверчиво, искренне. Хоть по сути обманываю его. Мне не нужно думать, чтобы принять решение. В этом просто нет необходимости, я и без того знаю. Точно знаю, чего хочу.

— Ты ведь понимаешь, что я могу никуда не отпустить тебя потом? — его голос сводит меня с ума. Его близость сводит с ума. Хватит уже разговоров, просто поцелуй…

— Не отпускай.

— Никакого Цюриха, никакого Лондона…

— И не надо.

— Алена, — тяжело вздыхает он. — Ты очень красивая, молодая девушка, у тебя вся жизнь впереди. А я старый ублюдок, который эту жизнь тебе испортит.

— Ты не старый, и не ублюдок, — упрямо кручу я головой. — И ничего не испортишь…

— Тебе нужно доучиться, — настойчиво возражает он. — У тебя парень в Лондоне.

— Пожалуйста, не отталкивай меня, — мне снова становится страшно, что он это сделает, и несколько секунд я с немой мольбой смотрю ему в глаза. — Доучиться я могу и здесь. А Бен… Я все равно не смогла бы быть с ним после тебя. Да и с любым другим. Знаю, что так, как с тобой, ни с кем не будет. Ты ведь тоже это знаешь. Ведь знаешь.

Кладу руку ему на брюки чуть ниже пояса, и понимаю, что не ошибаюсь. Его член большой и очень твёрдый. Он хочет меня. Прикрывает глаза на секунду, позволяя мне ласкать себя сквозь ткань брюк, а потом вдруг подхватывает под ягодицы, разворачивает и усаживает на подоконник.

Я тяну его к себе за полы рубашки, губы находят губы, и мир вокруг начинает сиять яркими красками. Внутри все ликует, поёт, я чувствую себя счастливой! Его рука зарывается в мои волосы, сжимает их, тянет назад.

— Ты точно хорошо подумала? — спрашивает шёпотом, пристально глядя в глаза.

— Да.

Он кивает. Грубо возвращает мою голову на место, к своим губам. Удерживая за волосы, снова целует жадно, властно, неистово. Я плавлюсь в его руках, теряюсь, пьянею от переизбытка эмоций и чувств. Меня всю распирает будто, и с каждым прикосновением, с каждым новым поцелуем, становится только хуже. Хочется плакать или кричать, но я только часто дышу, позволяя ему делать со мной все, что он пожелает.

Пояс моего халата оказывается, давно развязан, Костя срывает его с моих плеч, с оглушительным треском рвёт по шву на груди шелковую сорочку, я лишь успеваю вздрогнуть.

Он смотрит, смотрит так жадно, разглядывая мое обнаженное тело, почти обнаженное — на мне лишь трусики, но они слишком тонкие и почти ничего не скрывают. А в следующее мгновение, он рвет и их тоже, заставляя меня дернуться ему на встречу.

Все мое тело, как натянутая струна, звенит в ожидании его ласк и прикосновений. И, когда он, наконец, делает это, с моих губ срывается тихий полустон — полувсхлип. Он накрывает ладонями мою грудь, сжимает, проводит большими пальцами по твердым сверхчувствительным соскам, жадно разглядывает их, припадает ртом к одной из вершин, целует, кусает… мне и больно, и сладко одновременно. Низ живота наливается словно свинцом, между ног все горит и просит проникновения.

— Раздвинь ноги.

Развожу их как можно шире, одновременно нащупывая молнию на его брюках, нетерпеливо расстёгиваю ее, успеваю проникнуть под его белье рукой, обхватить напряжённый член и провести по нему несколько раз вверх и вниз, прежде чем он хватает меня за ягодицы, рывком сдвигает их на край подоконника, перехватывает мою руку, и резко входит в меня, одним толчком заполняя собой без остатка.

Я запрокидываю голову и вскрикиваю, он замирает внутри и ждёт. Я закусываю губу и часто дышу. Дышу, дышу… Боже, как же хорошо. Неуверенно возвращаю ему свой взгляд, чтобы увидеть в его глазах адское пламя желания.

— Я не знаю, как мы будем дальше, Алёна. Но я тебя не отпущу.

Я киваю, часто моргая, чтобы прогнать подступающие слезы. Слезы счастья, такого глупого и необъяснимого.

Он начинает двигаться во мне сразу сильно, сразу часто, одной рукой удерживая за волосы, другой впиваясь до боли в бедро. Я не могу ни отвернуться, ни зажмуриться, потому что он смотрит в глаза, и его взгляд затягивает, как омут, подчиняет, гипнотизирует. Но это длится не долго. Рука в моих волосах тянет мою голову к нему, а губы снова встречаются с его ртом, который безжалостно обхватывает их, проникает языком, жалит, таранит, заставляет забыться в водовороте таких мощных, таких восхитительных, накрывающих с головой ощущений.

Его губы исчезают, их сменяет взгляд, тёмный, чёрный, как ночь, жадный, дикий. Его стальная ладонь с затылка перемещается мне на шею, и сжимает ее так, что мне едва хватает воздуха, чтобы дышать.

Толчок за толчком приближает меня к бездне, я хватаю ртом воздух, а рука на шее сжимается с каждым мгновением все сильнее.

В глазах темнеет, но вопреки здравому смыслу, мне совсем не страшно. Не знаю, как можно доверять кому-то настолько, но я доверяю. Доверяю больше, чем самой себе. Он продолжает врезаться в меня снова и снова, с каждым разом все сильнее, и в тот самый момент, когда воздуха в моих лёгких почти не остаётся, случается взрыв. Такой мощный, яркий, потрясающий взрыв! Он отрывает меня от реальности и заставляет подняться к небесам.

Я дышу, дышу, жадно, часто, до хрипа. Не сразу понимаю, что этому уже ничего не препятствует, воздух свободно проникает в мои легкие, и пьянит, тем самым продлевая неземные ощущения, и делая их еще круче. Ничего вокруг не имеет значения, мне просто хорошо, настолько, что в голове нет ни одной другой мысли, словно я вдруг оказалась в какой-то параллельной вселенной, где не существует ничего другого, кроме этого сумасшедшего удовольствия.

Когда способность мыслить возвращается ко мне, я снова встречаю его темный взгляд. Он жадно скользит по моему лицу, разглядывая его, мужские пальцы снова сжимаются в моих волосах, и губы снова находят губы.