20

КРИСТИНА

В понедельник я уже на работе. Наша испанская командировка была настолько же кратковременной, насколько неудачной.

Вчера, когда прилетели, рано утром в аэропорту нас встречал служебный автомобиль. По указанию Богдана шофёр сначала отправился к моему дому, а не в сторону его элитного жилого комплекса. Остановившись у подъезда, водитель вытащил из багажника мой чемодан, а директор вручил мне коробку с подарком для Маруси.

— Подниматься не буду. Передай сама, хорошо? — хмуро буркнул он.

— Да, передам. Спасибо, — скованно произнесла я.

— Звонить и благодарить необязательно. Не напрягай ребёнка.

— Почему? Нельзя не поблагодарить за подарок. Это некрасиво.

— Ну, как знаешь… Смотри сама.

После этих слов Богдан отправил водителя помочь мне с чемоданом, а сам вернулся в машину и уткнулся в планшет. Непонятно, куда делся его айфон.

Хорошо, что дома меня ждали дочка и подруга. Едва переступив порог, я очутилась в их объятиях. Вопли, радостный визг. Если бы не это — наверное, я сразу бы бросилась на кровать и принялась рыдать.

— Ты вернулась какая-то… надломленная, — проницательно заметила Лена. — Что случилось? Рассказывай.

Конечно, я сразу же всё вывалила подруге. Но сначала пришлось разобрать чемодан, ребёнок ждал подарков. Маруська верещала и прыгала вокруг меня. А когда мы открыли коробку от Богдана, замерла, перестала пищать и дышать.

— Ах! Ааааааах! — прошептала она, вынимая кукол и баночки со слаймами. — Дядя Богданчик, родненький… Какой же ты хороший! Я тебя обожаю!

Вот именно этого я и боялась. Что мой ребёнок начнёт придумывать себе сказку, как это уже сделала я. А Богдан вовсе не хороший. И обожать его не надо!

Пока Маруська упивалась подарками, перекладывала, рассматривала, охала и ахала, мы с Леной ушли в ванную. Не буду же я жаловаться на «дядю Богданчика» при ребёнке.

— Эх, а я почему-то надеялась, что из Испании ты вернёшься уже с бриллиантовым колечком, — расстроилась Лена, выслушав мои горестные признания. — Зря мечтала! Богдан — полный кретин. Но если подашь заявление на увольнение, тогда кретинкой будешь ты. Крис, не вздумай!

— Лена, но я не смогу больше находиться с ним в одном офисе. Не смогу! Представь — сталкиваться в коридорах, отчитываться перед ним на совещаниях… Это ужасно, это больно! Нет, я не хочу.

— Лучше не рыпайся. Судя по тому, как ты всё описываешь, какая-то совесть у Богдана имеется. Видимо, он переживает, что поступил с тобой по-свински. Да, он идиот, однако, какие-то проблески сознательности у него наблюдаются. Смотри, он даже извинился. Подумать только!

— Угу, извинился. После того, как подсунул меня Гущину!

— Но он раскаивается. И Богдан ничего тебе не сделал за пощёчину, а ведь мог бы за волосы оттаскать. Знаешь, мужики сейчас с бабами особо не церемонятся. Ты ему пощёчину, а он тебе две в ответ. Ещё и ногой добавит. Вот такие сейчас мужчины. А Богдан слова не сказал, стерпел. Значит, не совсем негодяй, понимает, что поступил с тобой мерзко.

— Не знаю, что он там понимает.

— В любом случае, заявление не пиши. Приставать Богдан к тебе больше не станет. Сейчас он вообще забудет о твоём существовании. И ты будешь спокойненько работать в холдинге, как это было до его назначения.

— Почему ты думаешь, что он забудет о моём существовании?

— Потому что он уверен, что тебя целую ночь скипидарил инвестор. Думаю, Богдан не из тех, кто согласен подбирать за другими мужиками. Он же не знает, что ты отфутболила Гущина. Таким образом, ваши отношения закончились. Постарайся обо всём забыть и работай дальше, не дёргайся. Зарплата ведь отличная. Ну куда ты пойдёшь, Крис? Хочешь, как и я, администратором в отель на двадцать пять тысяч? А если жалоба от клиента, то сразу штраф. Тогда на руки вообще двадцать две. Как будешь ипотеку платить?

Что касается финансов, тут Лена абсолютно права. Но я не слушаю подругу, потому что обида и злость выжигают мне душу. Мне уже всё равно, где я буду искать деньги на ипотеку, на коммуналку, на еду и одежду для нас с Марусей. Главное — быть подальше от Богдана, никогда его больше не видеть. Не вспоминать, как мерзко он со мной поступил…

*****

В понедельник пишу заявление. Теперь надо бы как-то донести эту бумажку до приёмной. Нервничаю ужасно, психую. Что будет, когда я попаду в кабинет Богдана и положу перед ним на стол исписанный лист бумаги. Как он отреагирует? Обольёт презрением, рассмеётся в лицо или… равнодушно подмахнёт своей красивой подписью?

Да, почерк у него красивый, размашистый — сразу чувствуется, что мужчина на двести процентов уверен себе. Ну, ещё бы…

А что потом? Уже посмотрела вакансии, всё очень печально, работа есть, но зарплаты ничтожные, нам с Машкой точно не хватит. А если остаться в холдинге, как советует подруга, то это будет означать, что я окончательно потеряю самоуважение.

Коллеги шушукаются, а кто-то даже напрямую интересуется моими отношениями с шефом.

— Ну, как вы там, Крис? В Барселоне-то. Времени даром не теряли? — хихикают девушки и жадно всматриваются в моё лицо. Видимо, надеются увидеть на нём отпечаток порочных наслаждений.

— Конечно, не теряли, — закатываю глаза. — Ни минуты не потратили зря. Трудились изо всех сил. Это была очень напряжённая командировка.

Теперь пусть думают, что хотят, каждая в меру своей испорченности. Очень неприятно, что снова за моей спиной все сплетничают. Когда Одинцов взял меня с собой в Испанию, он нанёс очередной удар по моей репутации. Но как бы он отказался от этой блестящей идеи? Ему же очень была нужна подстилка — там, в Испании. Сначала для себя, любимого, потом для инвестора.

Ну всё. Собираюсь с духом и иду в приёмную. Сердце бухает в груди. Судорожно зажала в пальцах лист с заявлением. Пора поставить жирную точку во всей этой истории, которая уже отняла у меня уйму сил и нервов.

А уж сколько слёз я пролила!

У секретарши тоже ушки на макушке, готова собирать, обрабатывать и распространять все сплетни. Заинтересованно меня рассматривает, мечтает выпытать подробности поездки.

— Привет, Кристиночка! Хочешь кофейку? Я тут по акции прикупила для офиса огромную коробку капсул. Ассорти. Выбирай, что хочешь? Смотри, вот с ароматом сладкого бисквита. Или апельсинового джема.

— Да нет, Тамара Викторовна, не надо, спасибо, — отказываюсь я. — Мне бы к боссу заглянуть.

— Ой, неужели не насмотрелась ты на него там, в Испании? — игриво хихикает секретарша.

— Не успела решить один личный вопрос.

— Кристина! Что ты как маленькая? Всему тебя учить! Надо было в командировке и повышение себе выбить, и бонус к зарплате. Ты же имела прямой доступ к телу директора.

— Вы тоже имеете, Тамара Викторовна. И что? Много себе выбили привилегий?

Секретарша задумывается.

— Ни одной. Да, ты права. Начальник у нас молодой, красивый и горячий. Но упёртый, аж жуть. Где сядешь, там и слезешь. Делает только то, что ему выгодно, — вздыхает Тамара Викторовна.

Её слова как нельзя лучше подтверждают моё представление о характере Богдана. Всё так и есть. Сердце тут же сжимается от боли. В Испании я получила удар наотмашь. Свалилась с небес на землю.

— А что там у тебя за бумажечка? — секретарша заглядывает мне за спину, где я держу заявление.

Вот я сразу ей всё и расскажу, конечно!

— Новый статистический отчёт по «Меркурию». Мониторинг цен, — туманно отвечаю я. Тамаре Викторовне хватает, чтобы утратить интерес к моей бумажке.

— Ты же сказала, что по личному вопросу.

— Но начну с рабочего, а потом плавно переключусь.

— Ловко! Но тебе, Кристиночка, не повезло. Богдан Романович уехал, нет его.

Обалдеть! Что же мы тут стоим и разговариваем? А раньше она не могла сказать? Вот лиса! Очевидно, не теряла надежды, вытрясти из меня какую-нибудь пикантную деталь о нашей поездке.

— А когда вернётся? Когда мне зайти?

— Ох, Кристина, думаю, сегодня уже не вернётся. Сначала у него три встречи, а потом ещё в травматологию хотел заехать. Ногу сильно ударил, запнулся обо что-то, бедный наш Богданушка Романович.

— Оу.

— Угу. Сказал, что прямо там, в Испании.

— Да, он у отеля на каменную вазу налетел… Но я не думала, что у него там что-то серьёзное.

— Видимо, сильно разболелось. Сегодня пришёл, смотрю, хромает. Под глазами черно, лицо осунулось.

— Ничего себе… — удивлённо бормочу я. — А вчера утром, когда мы расстались, вроде нормально выглядел.

— Видимо, сильно разболелась у него нога. Бедненький, прямо так жаль его, — сюсюкает секретарша. Грудь её взволнованно вздымается. Вижу — с удовольствием бы пожалела директора, приласкала.

Угу, размечталась! Не нужны Богдану её ласки.

Ухожу из приёмной. В сердце причудливо переплетается ненависть к Богдану и жалость. Как же он умудрился так сильно разбить себе ногу? Надо же…

А что мне делать с заявлением? Секретарше я его, безусловно, не оставлю. Возвращаюсь в отдел маркетинга, поглощённая противоречивыми эмоциями. Мелькает мысль, что не из-за ушибленной ноги Богдан осунулся и почернел лицом, а из-за нашей ссоры.

Господи, какая же я глупая! Да как я могла себе такое вообразить?!

Одинцову на меня плевать с высокой колокольни!

*****

Только в среду удаётся попасть на приём к Богдану. То он уехал, то у него совещание, то видеоконференция с поставщиками.

— Давай, только быстренько, — говорит Тамара Викторовна. — Сейчас он кофейку попьёт, а через пятнадцать минут к нему делегация приедет.

Она делает кофе, ставит на маленький поднос чашку с блюдцем, и я вхожу в кабинет одновременно с секретаршей.

— Богдан Романович, к вам Кристина Михайловна.

— Здравствуй…те, Кристина Михайловна, — бесстрастно произносит директор.

— Добрый день. Я буквально на пару минут. Есть вопрос.

Секретарша, поставив кофе перед Богданом, уплывает в приёмную. Стучит каблуками, виляет пышными бёдрами. Дверь лишь слегка притворяет, оставляя большой зазор. Но я делаю пару шагов обратно и плотно закрываю дверь. Лишние уши мне не нужны.

Смотреть на Богдана не хочется, а то, что читаю в его взгляде, не могу разобрать: презрение, отвращение, печаль, неутолённая жажда? Что в его глазах? Не понимаю!

И что сейчас творится в моей душе — я тоже не понимаю. Вроде бы ненавижу… Но совершенно чётко осознаю: безумно соскучилась! Невероятно! Соскучилась по его рукам, по его телу, по его объятиям и поцелуям. Если бы можно было прямо сейчас разорвать его рубашку, чтобы брызнули пуговицы, и прижаться губами к его груди, снова вдохнуть запах его кожи.

На мгновение даже закрываю глаза — так явственно представила, что целую Богдана…

Нет, так дело не пойдёт!

Сначала отдаю Богдану сложенный квадратиком альбомный лист.

— Это тебе от Маруси. Она очень просила передать. Ты сказал, чтобы мы не тревожили тебя звонками, поэтому она написала письмо.

— Я этого не говорил, Кристина, — хмурится Богдан. — Не передёргивай.

Он разворачивает лист. На картинке нарисован домик, радуга, солнце и весёлая девочка с банками и куклой. Всё старательно подписано: МАША, ПАДАРКИ. Внизу ещё одна строчка кривых квадратных букв: ПАСИБА ДЯДЯ БАГДАН! Буквы «я» написаны наоборот.

Целый час я ребёнка не видела и не слышала — Маруська трудилась над этим посланием, разукрашивала, подписывала…

Со страхом жду, что Богдан небрежно отбросит рисунок в сторону, пожмёт плечами и займётся своим кофе. Однако вижу, что его взгляд теплеет, а губы растягиваются в улыбке.

— Отлично. Рад, что Марусе понравилось то, что я для неё выбрал.

— Она была на седьмом небе от счастья. А это… вот. — Теперь кладу на стол моё заявление.

Читает внимательно. Перечитывает! А там ведь всего несколько строчек.

Надеюсь, буквы не забыл?

Я тем временем не могу удержаться, чтобы не ощупать взглядом его лицо, шею, широкие плечи, обтянутые белоснежной тканью рубашки. Пиджак висит на спинке кресла. Вспоминаю, как всего пять дней назад меня сжимали и гладили эти крепкие руки, а я сама осыпала поцелуями это красивое лицо. Какой же кайф был ощущать, как он наваливается сверху, двигается во мне, как натягивает на себя, будто перчатку, то замирает, то ускоряет темп, а я содрогаюсь и всхлипываю под ним, и не могу удержать стон.

Безумие… Наслаждение…

Внизу живота уже бьётся горячими и невыносимыми толчками желание, чувствую, как напрягаются соски, поясницу скручивает, а дыхание учащается.

Приказываю себе успокоиться. Нашла время для жарких фантазий. Когда же я смогу выкинуть его из головы? Я его ненавижу, не хочу о нём думать. Тем более вспоминать о том, как мы занимались сексом.

— Ну что такое, Крис, а? — неожиданно мягко спрашивает Богдан. — Я это не подпишу, даже не надейся.

— Я хочу уволиться.

— Уже понял. Но нет, забудь. Это плохая идея.

— Ты же не можешь силком меня удерживать в холдинге!

— Могу. Если ты сама не соображаешь, насколько тебе навредит этот поступок, то за тебя буду решать я.

— Богдан! Ты ничего не перепутал? У нас не крепостное право. Я хочу уволиться!

— Нет. Возвращайся в отдел и хватит отвлекать меня глупыми затеями. И так забот хватает. — В голосе уже звучит раздражение.

— Богдан… После того, что произошло в Испании… Да и вообще… После того, что было между нами… Мы не можем больше работать вместе.

— А я не могу тебя уволить. Не превращай меня, пожалуйста, в самодура, который выставляет на улицу мать-одиночку.

— А, понятно! Как бы не навредить имиджу мудрого и справедливого руководителя. А о моей репутации ты не подумал? Все только нашу поездку и обсуждают!

— Заявление не подпишу. Ты не найдёшь в городе работы с нормальной зарплатой. Ты хороший специалист, к тебе никаких претензий, с какой стати я должен тебя уволить? Нет.

— Богдан, я же могу сама уволиться… по личным мотивам! Может быть, я хочу уехать!

— Не выдумывай. У тебя Маруся и ипотека, так что сиди и не рыпайся. Со своей стороны обещаю вести себя корректно, постараюсь никак не выделять тебя среди других сотрудников и не давать никому поводов для новых сплетен. Народ поболтает и успокоится.

— Ты плохо знаешь коллектив.

— Нормально я его уже знаю. Крис… Я перед тобой извинился. Готов повторить. Признаю, что был не прав, поступил плохо. Прости меня.

С этими словами Богдан берёт листок и спокойно рвёт его несколько частей.

— Разговор окончен. Иди, Кристина.

Опалив директора на прощание гневным взглядом, выхожу из кабинета. Испытываю смятение, злость и… облегчение. Потому что каким-то образом снова сохранила место работы. Надо же.

Уже в кабинете вспоминаю, что не спросила Богдана, что там с его ногой. Наверное, совсем беда, если даже ездил в травмпункт. Выглядел он сейчас, действительно, не очень, глаза блестели, как в лихорадке.

Жалость заползает в душу змеёй и сворачивается клубком где-то в районе горла, так, что трудно глотать и разговаривать.

БОГДАН

Уже который день постоянно ловлю себя на том, что хочется подойти к стене и хорошенько подолбиться в неё головой. Плечо, нога и рёбра так и болят, но эта боль отвлекает от того ада, в который превратилось моё существование. Поэтому не принимаю обезболивающее, которое назначил травматолог — болит, ну и пусть болит, пусть мне будет хуже. Как последний придурок, сам себя наказываю за собственную тупость.

Если бы можно было отмотать время назад… Я бы не стал психовать на улице, а быстро вернулся бы в отель, послал на х** инвестора с его долбаным контрактом, увёл бы Кристинку в номер, и мы бы продолжили.

А так ею занялся Гущин, гнида.

Не могу думать о том, что он пялил мою малышку. Не могу думать о том, что Крис сама согласилась пойти с ним. Нет, я не имею права в чём-то её винить, девчонка просто попала под раздачу. Превратилась в винтик в мужской игре.

Когда Крис приносит заявление об уходе, я понимаю, насколько сильно её ранила эта ситуация. Работа в холдинге — её спасение. Но она готова от всего отказаться, лишь бы больше не видеть меня. Так я её достал.

От всех этих мыслей я проваливаюсь в чан с кипящей смолой и варюсь в нём. Прямо чувствую, как кожа покрывается пузырями и лопается. Мозги плавятся, нервы в клочья, я уже готов выть от боли и бессилия. Как же хочется кого-нибудь убить. Лучше всего — инвестора. Бывшего.

*****

В понедельник в офис приезжал отец, ждал отчёта о нашей с Крис командировке.

— Что у тебя с телефоном творится, Богдан? Ты постоянно был вне зоны доступа.

— Пришлось заблокировать, разбил его там, в Испании. Но вчера уже купил новый.

— Не понимаю. Так разбил, что даже симки не осталось?

— Да, пап. Как-то так получилось.

— Хмм… Странно.

Не вдаюсь в объяснения, а отец больше не спрашивает. Конечно, можно было бы сказать, что айфон украли, или что потерял. Но это враньё. Я его хорошенько раздолбил, как и свою ногу.

Отец на удивление сдержанно отреагировал на провал испанской миссии. Из командировки я вернулся без контракта, а это значит, что финансирование «Меркурия» под вопросом. Не стал уточнять, что Гущин-то бумаги подписал, но я посоветовал ему засунуть их в жопу.

— Чёрт, как неприятно, Богдан. Но Гущин, честно говоря, задолбал, у него семь пятниц на неделе. То он переобувается на полдороги и выкатывает новые требования, то пренебрегает нашими предложениями…

Молчу. Испытываю в отношении отца непривычное отчуждение, холод. Не могу ему простить, что он отвёл Кристине роль живого подарка для инвестора.

— Надо искать новых партнёров, Богдан. Свернуть «Меркурий» мы не можем, работа уже началась. А без вложений Гущина придётся перекидывать средства с других объектов… Нет, не хотелось бы.

— Отец, я найду новых партнёров.

— Серьёзно?

— Да. Но прошу тебя в следующий раз не держать меня за дурачка, — произношу, хмуро уставившись отцу прямо в глаза.

— Ты о чём, Богдаша?

— О ком. О Кристине Лазаревой.

— До сих пор переживаешь? Да брось, сын, перестань. Не думаю, что девушка пострадала. Она же одинокая, не замужем, но в самом соку. Наверняка, страдает без мужика. А тут её свозили в Испанию, да ещё и хорошенько… это самое. Ты же видел Гущина, он шикарный перец, хищник, мечта всех женщин. Думаю, Кристина очень довольна.

Отец не знает, что прямо сейчас он засадил мне под рёбра тупой нож. Как же больно слышать его слова.

— Ну, хорошо, Богдаш. Если ты считаешь, что мы обошлись с Кристиной… ммм… неправильно, выпиши девочке премию.

— Это будет выглядеть мерзко.

— Смотря какая сумма, — цинично усмехается отец. — Пусть, например, закроет ипотеку. Сколько ей ещё осталось платить? Лет десять, не меньше. Не думаю, что Лазарева возмутится, если холдинг ей поможет.

— Как я это проведу? Хочешь, чтобы я убил её репутацию? Все сразу поймут, что не просто так ей перечислили крупную сумму. Уже и так обсуждают, почему и зачем я брал Кристину в Испанию.

— Ну, наличными ей отдай. В конверте.

— Она не возьмёт.

— Не может такого быть.

Я тру щёку, рука непроизвольно потянулась. Вспомнил, какую звонкую пощёчину отвесила мне Кристина. Деньги она точно не возьмёт, ещё и надаёт мне по роже увесистым конвертом. Почему-то я ни капли в этом не сомневаюсь.

— Господи, Богдан! Да что с тобой, в конце-то концов! Не узнаю тебя, сын, ты что такой дёрганый? Я вообще не понимаю, почему мы так долго обсуждаем эту Лазареву. Нет там никакой проблемы.

Отец пристально всматривается в моё лицо.

— Погоди-ка, сынок… Ты мне что-то недоговариваешь? Правда? Богдан, Богдаша… Только не говори, что эта девушка что-то для тебя значит!

Удручённо мотаю головой. И вдруг прорывает плотину:

— Да! Значит! И очень многое. Я, наверное, влюбился… Так сильно накрыло. С ума схожу, внутри всё переворачивается… Думаю о Кристине и горю в аду. Потому что сразу представляю, как этот долбо… этот козлище трахал мою девочку. Из меня словно жилы вытягивают раскалёнными щипцами.

— Чёрт. Постой, Богдан… Что же ты сразу мне не сказал?!

— Так я только теперь понял… Когда уже ничего не изменишь.

Отец тихо матерится, взгляд у него меняется. Теперь в глазах вместо непонимания — искреннее сочувствие. Морщится, трёт шею ладонью, сокрушённо качает головой:

— Прости, Богдан, прости, ради бога! Я же не знал… Ужасно всё вышло.

— Ужасно — это мягко сказано.

— Как же я перед тобой виноват… Заметил, что ты из Испании вернулся сам не свой, но думал, что из-за контракта психуешь. А тут такое дело…

Некоторое время молчим, каждый погрузился в свои мысли. Не сомневаюсь, отец размышляет о том, не такой ли меня накрыло любовью, какую он испытывал к моей маме.

— Прости, сын, — снова повторяет он.