Глава 27. Скелеты в шкафах

«Любая история начинается с эпиграфа, а чужая жизнь со шкафа или сундука.

Там хранятся тайны, о которых люди умалчивают в беседах с посторонними».  

© Леди Друзилла, вдовствующая герцогиня Веллингтон

— Апчхи!

В воздух поднялось облако пыли, когда я откинула крышку. Полупрозрачные комочки затанцевали в лучах полуденного солнца, которое пробиралось сквозь круглое окно в стене напротив. Засаленные стекло тускло поблескивало и намекало, что его давным-давно пора помыть.

На чердаке пахло старьем, бумагой и соломой. Справа находился высокий стеллаж, заваленный книгами, оловянными солдатиками и фарфоровыми статуэтками. Вдоль стены кто-то расставил многочисленные портреты бывшего герцога и его старшего сына, а в дальнем углу темнела узкая койка со свалявшимся матрасом.

Рядом на тумбе покоилась масляная лампа. Ею я воспользовалась, чтобы получше рассмотреть сундучное добро.

— Здесь все вещи Бенедикта. Его дневники, рукописи, всякая мелочь…

Я рассеянно кивнула, затем присела на корточки перед открывшимся богатством. Поверх каких-то рукописей нашелся серебряный портсигар со сломанным замком и инициалами брата герцога Веллингтона.

Подняв его на свет, я принюхалась и снова чихнула. Остро пахло табаком.

— Фу, — скривившись, пробормотала под нос. — И что люди находят в сигаретах?

— Бенедикт не курил. Он просто любил запах, поэтому всегда клал в портсигар одну сигару, чтобы она источала этот аромат, — вновь откликнулась леди Друзилла.

Герцогиня выглядела подавленной, поэтому я в очередной раз дала себе мысленную затрещину и прикусила язык. Плохая идея — тащить ее на чердак, где каждая оставленная вещичка напоминала о любимом сыне.

Повертев в руках портсигар, я положила его в сундук.

— Дорогая штучка. Серебро, сапфир на замке, бархат внутри. На обратной стороне клеймо мастера, значит, делалось на заказ.

— Маркус хотел его продать, но потом передумал и положил к остальным вещам, — леди Друзилла крепче сцепила пальцы перед собой.

Я осторожно разбирала завалы из многочисленных перчаток, трубок, исписанных блокнотов с какими-то заметками о предстоящих делах. Здесь нашлись даже зонт, монокли и пара лакированных ботинок. Немного потертые на носах, но начищенные и сверкающие. Хоть сейчас надевай и шагай на улицу.

Все оказалось аккуратно разложено по местам. Так, чтобы ничего не помялось и не пострадало при переносе сундука, который выглядел очень увесистым. Неудивительно, что Тень и немолодой дворецкий по имени Готфрид с трудом передвинули его.

— Его светлость трепетно относится к памяти брата, — пробормотала я, просматривая найденные дневники и блокноты.

Некоторые представляли собой типичные записи джентльмена. Просто короткие заметки о делах или прошедшем ужине. Емкие, яркие, звучные эпитеты в сторону тех или иных представителей знати наполняли смыслом тексты и вызвали у меня улыбку при прочтении.

Но что меня действительно поразило — великолепный почерк и строгая датировка. Это не куриная белиберда на полях из домовых книг. Каждую страницу исписали изящной каллиграфией. Со всеми завитушками и правильными наклонами.

Бенедикт отличался невероятной щепетильностью в делах, поэтому, помимо дня и числа месяца, указывал время сделанной записи. Везде. Его дневники полнились цифрами, таблицами, графиками и диаграммами, что меня чертовски порадовало.

Они немного отличались от привычной мне финансовой информации, но при должном изучении там наверняка нашлось бы что-то полезное.

— Бенедикт очень любил математику, — заметив мой интерес к одному из дневников, леди Друзилла подошла ближе. — В отличие от Маркуса, он много времени уделял точным наукам. Постоянно что-то чертил, изучал, считал.

«Ага, видно по домовым книгам», — мрачно подумала я, а вслух сказала: — Значит, его светлость не любитель главной науки наук?

— О, ну… он и так не слишком горел учебой. Домашний учитель мальчиков, мистер Бигль, часто применял физическое наказание к ним за шалости и неправильные ответы, тем самым отбив у Маркуса желание открывать учебники.

— Наказание?

Леди Друзилла обхватила себя руками, прошла вперед и остановилась возле сундука. Коснувшись кончиками пальцев обитой кожей крышки, она несколько минут вырисовывала на ее поверхности геометрические фигуры. Потом вдруг замерла, словно погрузилась в омут далеких и не очень приятных воспоминаний.

— Муж считал Маркуса слишком упрямым. Говорил, что он не заслуживает имени Веллингтон. Поэтому всецело доверил его мистеру Биглю, а у того имелись свои взгляды на воспитание молодого джентльмена.

Я затаила дыхание и покосилась на правое предплечье леди Друзиллы, которое она принялась усиленно растирать. В памяти всплыли уродливые шрамы на запястьях герцога, и страшная догадка пронзила сердце.

— Что он сделал?

— Однажды мистер Бигль сильно избил Маркуса. После этого он целый месяц не вставал с постели и почти неделю мучился от горячки. На руках и ногах были рваные раны от розог, спина почернела от синяков. В тот день я впервые восстала против мужа, потому что не могла смотреть, как над моим сыном измывался жестокий садист, — последние слова она буквально прошипела и так сильно сжала крышку сундука, что ее костяшки побелели.

Тусклый свет лампы отбросил тени на красивое, холодное лицо. А через мгновение ненависть, исказившая черты, исчезла за маской поверхностного веселья благородной дамы. Леди Друзилла рассмеялась, отняла руку от крышки и повернулась ко мне.

— Наверняка я вас утомила скучной болтовней о семье. Знаете, я из тех сумасшедших мам, которые часами говорят о своих детях. Простите, Питер. Лучше закончим здесь и продолжим наш разговор по поводу вашей чудесной кузины в гостиной. Вы же нашли то, что искали?

Я растерянно похлопала ресницами и открыла рот.

— Да я… да… Вроде бы…

— Что здесь происходит?

Мы резко обернулись и уставились на высокую фигуру герцога Веллингтона в проеме.