Эпилог Лука

Несколько месяцев спустя опека кончилась сама.

Бумага, из-за которой я однажды вез Арианну от свежей могилы, стала не нужна. Арианна Валенти больше не была подопечной. Она была моей женой, срок вышел тихо, без суда и без чужих роз. На столе в кабинете вместо иска лежали другие документы. Ее подпись. Моя. Общая фамилия.

Чезаре я не трогал руками.

Это было бы слишком лично и слишком мелко. Люди вроде него не боятся крови на ковре. Они боятся пустых счетов, сорванных сделок и телефонов, которые перестают отвечать.

Порт, которым он владел, ушел к другим, склады переписали. Кредитные линии закрыли в одну неделю. Иск отозвали, Даниэле уехал сам, после короткого разговора, в котором я не повысил голос. Человек, написавший записку «отец так не хотел», больше не работал ни в одном доме на этом берегу.

Арианна знала только, что дядя перестал писать и что цветы больше не приходят, этого ей хватало. Остальное я унес туда, куда ее слепота не должна ступать. Она спрашивала один раз. Я поцеловал ее пальцы и сказал: он больше не опасен. Она приняла это так, как принимает море за окном. Как факт, который не требует картинки.

Утро началось с дыхания моей девочки.

Арианна спала на боку, в моей рубашке, расстегнутой на груди. Грудь стала тяжелее, кожа на ней сделалась тонкой и горячей. Живот округлился уже заметно для моих глаз и для ее ладоней. Я смотрел на нее дольше, чем позволял себе смотреть на кого-либо за всю жизнь, и внутри стояла тихая, почти неловкая радость человека, которому слишком долго нечего было беречь.

Поцеловал плечо, потом ключицу. Потом грудь, очень осторожно, губами, почти не касаясь соска. Она застонала еще сквозь сон и повернула ко мне лицо.

– Лука.

– Я здесь.

Она нашла мой рот ладонями, потянулась и поцеловала сама. Поцелуй вышел влажный, медленный, утренний. Я спустился ниже, обошел живот. Раздвинул ей ноги и лизнул там, где она уже была мокрой.

Арианна вздрогнула, беременность сделала тело еще отзывчивее. Я держал бедра и не торопился. Язык шел кругами, потом плоско, потом снова точно туда, где она всегда срывалась в оргазм первой.

– А-а-а… не останавливайся. Лука… а-а-а…

Я не остановился, вошел в нее двумя пальцами, она был невероятно мокрой уже с первых секунд. Моя девочка кончила быстро, с протяжным стоном, сжимая простыню, я целовал внутреннюю сторону бедра, пока дрожь не стала мельче.

Поднялся и вошел в нее медленно.

Узкая, горячая, другая, чем в ту первую ночь, и все равно та же. Я двигался бережно и до конца, целовал грудь, шею, губы. Шептал ей в кожу простые вещи, без которых утро казалось незавершенным.

– Моя ненасытная жена. Такая мокрая с утра.

– Ты виноват. Ты кончаешь в меня каждую ночь.

– И буду так делать и дальше.

Она обхватила меня ногами осторожно, я взял ее ритм. Двигался глубоко и ровно. Когда попросила чуть сильнее, дал больше, следя за дыханием. Второй оргазм накрыл ее громче. Арианна сжалась вокруг меня так, что я кончил следом, заливая ее спермой глубоко, уткнувшись лицом ей в волосы.

– Лука, я боюсь, – сказала она, когда дыхание выровнялось.

Я не сделал вид, что не понял.

– Чего?

– Что не увижу ребенка – никогда. Не увижу глаза, не увижу, на кого похож. Не увижу первую улыбку. Все будут смотреть, а я снова останусь в темноте. Лука, я научилась жить без света. С домом. С тобой. С лестницей и с морем. Но малыша я хочу видеть. И не могу. Это самое жестокое. Не слепота вообще, слепота именно здесь.

Горло сдавило. Я вышел из нее осторожно, лег рядом, взял ее лицо в ладони и стер большим пальцем влагу у ресниц.

– Ты увидишь.

– Не ври мне красиво.

– Я не вру. Ты видишь больше зрячих. Ты услышала мой шаг раньше, чем я сам вошел в комнату. Ты нашла меня в холле по запаху крови, когда другие еще кричали. Ты узнаешь ложь в голосе быстрее, чем люди с двумя здоровыми глазами успевают сложить улыбку. Ребенка ты увидишь руками. Дыханием, весом. Тем, как он затихнет, когда заговоришь. Ты узнаешь его плач. Узнаешь голод раньше любой няни. Узнаешь радость по тому, как пальцы вцепятся тебе в волосы.

Она плакала уже беззвучно. Я целовал слезы и не останавливался.

– Я буду твоими глазами там, где нужно описание. Скажу, светлые волосы или темные. Скажу, чей рот. Скажу, когда улыбнется во сне. А остальное ты возьмешь сама. Ты уже берешь. Ты чувствуешь изменения в теле раньше, чем я успеваю заметить их взглядом. Ты живешь этим ребенком изнутри. Я только стою рядом и смотрю, а ты уже внутри этой жизни.

– А если я не справлюсь? Если возьму на руки и не пойму, что делать?

– Справишься. Ты стреляла в темноте, чтобы я остался. Значит, и это выдержишь. Я буду держать тебя. Как тогда в коридоре больницы. Как на лестнице в первую ночь, как сейчас.

Она рассмеялась и уткнулась мне в шею.

– Ты опять сравниваешь роды с перестрелкой.

– Потому что и там, и там ты оказалась сильнее, чем я боялся.

Мы лежали еще долго, я гладил ее волосы, плечо, линию живота, не превращая это в разговор с тем, кто еще не родился, просто держал жену.

Позже она ушла в душ, а я стоял в дверях и смотрел, как вода бежит по телу, которое за четыре месяца стало другим и все равно осталось ее. Кольцо блестело на мокрой руке. Опека кончилась, война с Чезаре кончилась без ее участия. В доме остались мы, будущее и море.

Я больше не был опекуном своего греха. Я был мужем женщины, которая видит мир руками, голосом и кожей. И этого мне хватало, чтобы не хотеть другого света.

За завтраком Арианна пила воду маленькими глотками и морщилась на запах кофе. Я отодвинул свою чашку без разговора. Она улыбнулась уголком рта, нашла мою ладонь на скатерти и сжала.

– Скажи еще раз. Про то, что я вижу.

– Ты видишь все, что важно. Даже больше тех, кто смотрит и пропускает.

– Тогда я верю тебе. Пока. А если ночью снова станет страшно, ты повторишь.

– Повторю. Каждую ночь. Пока не надоест слышать.

– Мне не надоест.

Я поцеловал ее пальцы над столом, там, где кольцо уже не было чужим. За окном кричали чайки. Внизу кто-то из охраны сменился у ворот. Жизнь шла дальше – без писем Морелли и без слова «опека» на языке.

Арианна допила воду и сказала спокойно:

– Сегодня хочу на террасу. Чтобы слушать море, и чтобы ты сидел рядом. Не как сторож, а как муж.

– Буду сидеть.

И я сидел.

Потому что самый темный мой грех давно стал самым светлым местом в этом доме. Не потому что она начала видеть.

Потому что я наконец научился смотреть правильно.

Конец