Глава 6 Лука

Прошел месяц с той ночи, когда я взял девственность Арианны. Три месяца, как она живет в моем доме. В сорок пять лет я считал, что знаю голод по женскому телу, оказалось, не знал ничего.

Арианна уничтожила во мне привычку держать дистанцию. Она ходила по вилле босиком, в моих рубашках или в тонких платьях без белья, и дом перестал быть домом. Он стал картой ее тела и моего греха.

Стол в кабинете помнил ее стоны. Кухонная столешница – пальцы на кафеле. Лестница – спину, прижатую к перилам. Окно в библиотеке – запотевшее стекло и ее крик в мою ладонь.

Ванная помнила бритву и воду, стекающую по гладкой киске, которую я с той первой ночи оставлял голой, потому что так она была еще чувствительнее на языке.

Я любил ее.

Но не признался еще в этом. Носил это в груди, как пулю, которую уже поздно вынимать. Любил слепоту, за которую она не извинялась. Любил, как она находила меня по дыханию. Любил, что ей было все равно на мои годы, пока под ладонями был я.

Это и было безумием.

Утром она просыпалась в моей постели, тянулась ко мне сонной и мокрой и шептала: «Еще». Я брал ее медленно, потому что месяц назад рвал и целовал слезы. Теперь она принимала меня глубже, сама поднимала бедра, сама просила жестче. Я учил ее голосом.

– Медленнее. Сожми. Вот здесь. Не торопись, малышка. Возьми до конца.

Она училась быстро. Училась садиться сверху и двигаться кругами, держась за мои плечи. Училась брать в рот не глубоко, а точно языком по головке, рукой по стволу, пока я не начинал ругаться сквозь зубы.

Училась кончать от пальцев за минуту, если я шептал ей на ухо, какая она узкая и какая вся моя. Училась принимать меня везде. Училась просить.

Днем она могла войти в кабинет без стука, вот как сейчас. Дверь открылась, я даже не поднял головы: знал, что это она, и уже был возбужден.

– Ты занят?

– Для тебя, малышка, нет.

Она прошла на голос, обошла стол. Облако ткани, длинное свободное платье, распущенные волосы, а потом она распахнула его, а под ним не было ничего.

Голая совершенная грудь, живот, гладкая киска, которую я сам всегда делал такой, когда мы принимали душ. Арианна стояла передо мной открытая, спокойная, влажная – я уже понял это по блеску на половых губах.

– Я хочу тебя, Лука. Сейчас.

Я откатился в кресле, расстегнул брюки, тяжелый член лег в ладонь, он был готов всегда. Арианна оседлала меня, взяла его в руку, приставила к себе и села.

Медленно, до самого основания. Меня обхватил плотный жар, мокрый, знакомый до дрожи. Я схватил ее за талию и выдохнул в шею.

– Черт… какая ты мокрая.

– Думала о тебе наверху. Трогала себя и не смогла закончить, хотела тебя.

– Не говори так, ты сводишь меня с ума, сладкая.

Она начала двигаться сама, платье сползло с плеч, грудь качалась у меня перед лицом, я взял сосок в рот, прикусил, услышал стон. Она поднималась и опускалась, насаживаясь глубже, используя меня, как я учил: искать свой угол, тереться клитором о меня, не стесняясь звука и не скрывая эмоций.

– Вот так, – сказал я хрипло. – Бери меня, малышка. Это твое. Кончай на мне.

– Лука… а-а-а… я сейчас… господи… я уже… а-а-а…

Я помог руками, подкинул ее на члене быстрее. Смотрел, как она запрокидывает голову, не видя потолка, и кончает с открытым ртом, сжавшись вокруг меня так сильно, что у меня перед глазами потемнело.

Она дрожала, мокрая, сладкая, моя, и я не снял ее с члена. Держал его внутри, пока ее оргазм не стал мелкой дрожью.

– Моя сумасшедшая девочка.

– Ты опять это сказал, – Арианна рассмеялась слабо, уткнувшись мне в шею.

– Буду говорить. Мне сорок пять, и ты садишься на мой член посреди рабочего дня. Кто-то должен помнить, кто здесь сошел с ума.

– Ты, – шепнула она. – Ты сошел. И я тоже.

Я поцеловал ее грудь, потом губы, потом снова грудь. Поднял, откинул мешающее платье в сторону, развернул и уложил грудью на стол, шлепнул по упругой попке, бумаги смялись под ней.

Вошел снова, глубже, начал двигаться уже сам. Арианна стонала в дерево, просила не останавливаться, просила дать ей еще. Я смотрел на ее спину, на ягодицы, на то, как мой член исчезает в ней, и понимал, что одержимость – слишком слабое слово.

Я хотел ее утром.

Хотел в полдень.

Хотел ночью, когда она спала, и проводил пальцем между гладких половых губ, пока она не просыпалась со стоном.

Хотел, чтобы Даниэле Ферри даже не вспоминал запах ее руки. Хотел, чтобы шесть месяцев закончились не свободой, а моим кольцом.

После второго ее оргазма я кончил в нее стоя, прижимая пальцами клитор, и она вскрикнула снова, уже хрипло. Семя потекло по бедрам, когда я вышел. Я собрал его пальцами и втер обратно, низко сказав:

– Оставь в себе.

Она кивнула, слепая и покорная в этом одном, и непокорная во всем остальном. Арианна села мне на колени снова, уже мягкая, мокрая, тяжелая от удовольствия.

– Ты любишь меня? – спросила она вдруг. Прямо. Как просит секса.

Я замер, за окном било море. На столе лежали бумаги об опеке. Ей было восемнадцать. Мне – сорок пять. Она была моим грехом, а я ее опекуном.

– Да, – сказал я. – Люблю. И это хуже, чем просто хотеть тебя и брать на этом столе.

– Тогда не отдавай меня никому, – она улыбнулась, нашла мое лицо ладонями. Я прижал ее крепче.

– Не отдам. Даже если придется сжечь весь мир.

Арианна тихо поцеловала меня, между нами пахло сексом и кофе. За дверью кто-то из охраны прошел по холлу. Я гладил ее голую спину и думал только одно.

Три месяца назад я привез слепую наследницу, чтобы сохранить чужие деньги. Сейчас я держал на коленях женщину, из-за которой готов был отдать все свои.