Глава 7 Арианна

Письма приходили уже несколько дней, они пахли чужими духами и ложью.

Служанка вкладывала конверт мне в ладонь так осторожно, будто бумагу можно было услышать. Я проводила пальцем по рельефной печати Морелли и уже знала отправителя.

Дядя Чезаре писал красиво, специально шрифтом Брайля, чтобы только я могла прочесть, кого-то, наверное, просил специально так сделать. Слишком красиво писал.

«Дорогая племянница. Надеюсь, опекун не держит тебя взаперти. Даниэле спрашивает о тебе каждый день. Три месяца – не срок. Семья ждет».

С письмами всегда приходили цветы. Розы, почти без запаха. Даниэле выбирал дорогие, глупые букеты, и я чувствовала только холод воды и чужие руки садовника. Лука не кричал, он становился тише, а тишина у него была страшнее крика.

– Выброси, – сказал он в первый раз, когда я еще держала стебли.

– Это всего лишь цветы.

– Это чужие руки в моем доме.

Я поставила вазу на край стола нарочно. Потом услышала, как он ночью вынес ее сам. Утром запаха роз не было, был только он: кофе, одеколон, кожа, мой мужчина.

До наследства оставалось три месяца.

Три месяца, и бумага перестанет называть его опекуном. Три месяца, и дядя получит право говорить со мной уже не как с девочкой под присмотром. Я впервые подумала не о сексе и не о его голосе в темноте.

Подумала о цене. Что наша любовь может стоить ему имени. Что кому-то выгодно назвать меня жертвой, а его – человеком, который взял слепую подопечную в постель.

Ночью я сказала это вслух, мы лежали в его постели, дождь бил в стекла. Его ладонь медленно гладила мой голый живот кругами, будто он успокаивал не меня – себя.

– Если они узнают, – прошептала я, – тебя сделают виноватым. Меня – глупой. Нас – грязными.

– Пусть узнают.

– Лука.

– Я уже люблю тебя на каждом столе этого дома. Их мнение опоздало.

Он поцеловал меня не жадно, а глубоко и тихо. Так целуют, когда боятся не тела, а утраты. Я ответила, обхватила его шею, прижалась грудью к груди. Между ног я была мокрой всегда, с ним это случалось просто от голоса.

– Хочу тебя медленно, – попросила я. – Не как днем в кабинете, а как сейчас. Когда никто не может войти.

– Будет медленно, малышка.

Он спустился поцелуями по шее, по груди, задержал рот на соске, пососал так нежно, что я застонала в подушку. Вторая грудь получила ту же ласку. Его пальцы скользнули между гладких половых губ, он сам оставлял меня такой в душе, и кожа там была слишком чувствительной. Он гладил клитор кругами, не торопясь, шептал в живот:

– Такая мягкая. Не думай о письмах. Думай, как я вхожу в тебя.

– Я уже думаю… а-а-а… Лука…

Палец вошел в меня легко, потом второй. Он растягивал меня не для боли, а для себя. Я двигала бедрами ему навстречу, просила еще. Лука убрал руку, лег между ног и лизнул меня снизу вверх, медленно, как пьют вино. Я схватила его волосы, ноги дрожали.

– Не останавливайся.

Он не остановился, язык работал точно там, где нужно. Два пальца двигались внутри. Я кончила тихо, с протяжным стоном, Лука поцеловал мой живот и поднялся.

А потом вошел медленно. Я чувствовала каждый сантиметр его члена. Он был толстый, горячий, вошел до упора. Лука замер, дал мне привыкнуть к этой полноте, хотя я уже месяц принимала его каждый день. Все равно в первую секунду перехватывало дыхание.

– Скажи, чья ты.

– Твоя.

– Еще.

– Я твоя, Лука. Не дяди, только твоя.

Он начал глубоко, ровно двигаться, целовал мне веки, виски, губы. Шептал между толчками:

– Когда срок кончится, я не отпущу тебя в другой дом. Слышишь?

Я поняла, о чем он. Кольцо еще не лежало у меня на ладони, но слово уже жило в его груди.

– Скажи это прямо.

Он толкнулся глубже, и я вскрикнула.

– Будешь моей женой. Когда срок закончится или раньше, но тогда придется сжечь бумаги.

Я обхватила его ногами, плакала и просила жестче. Он дал, кровать тихо стучала о стену. Я кончила второй раз, громко, Лука кончил следом, его горячая сперма растеклась внутри меня, он прижался лбом к моему лбу.

– Оставь меня в себе, – хрипло сказал, как всегда.

– Оставлю. Хочу носить тебя.

Он остался внутри, гладил мне волосы, целовал мокрые ресницы. Я слушала его сердце. Оно было неспокойно.

– Ты боишься, – сказала я.

– Боюсь потерять. Тебя потерять.

Утром запах кофе пришел раньше его шагов. Я сидела в его рубашке за столом, когда служанка Мария наклонилась слишком близко и вложила мне в ладонь сложенный листок. Не конверт дяди. Эта была тонкая бумага, я нащупала вдавленные строки.

– Мне велели передать тихо, синьорина. Простите.

Она ушла, я не позвала Луку, сначала развернула сама, прошлась пальцами по бумаге, они замерли на пару секунд, сердце забилось чаще.

– Прочти вслух, – попросил Лука.

– «Опекун держит тебя из-за денег. Отец так не хотел. Спроси, куда уходит твое наследство, пока ты спишь в его постели».

Тишина встала между нами толще стены. Я не видела его лица, слышала дыхание. Он взял письмо из моих пальцев, смял его.

– Это ложь?

Лука подошел, взял мое лицо в ладони. Поцеловал мне пальцы, которыми я недавно держала записку.

– Деньги были предлогом тебя защитить. Не причиной тебя любить. Но кто-то очень хочет, чтобы ты в этом усомнилась.

Я прижалась лбом к его губам. Три месяца назад я просила живой звук за дверью. Теперь за дверью был уже не якорь. И впервые я не знала, чего боюсь сильнее: потерять его – или узнать, что часть правды в этой бумаге все-таки есть.