Глава 29

Я стоял на улице ночью и курил, наверное, четвертую подряд сигарету, но не вставляло. Девчонка эта рыжая. Чего она так засела в моей голове? Сам не пойму. Я должен забыть о ней, просто выкинуть, как и сотни других дел, из башки, но не получается.

Ее глаза, тело, волосы, голос… все манит меня, пробуждая моих самых тайных демонов.

Я хочу ее, хоть и понимаю, что нельзя. Не положено, права не имею даже трогать ее, но и с собой сделать ничего не могу.

Как только к себе лисичку прижимаю, внутри все словно просыпается, и я зверею, но в то же время мне хочется похитить ее. Закрыть, спрятать ото всех и защитить от закона, правила которого продиктуют ей приговор.

Я видел множество подобных дел, и ни разу после зоны женщина не выходила такой, какой была прежде. Они меняются, ломаются или черствеют. Больше чем в половине случаев попадают в клетку второй раз уже в первые два года после освобождения, и этого уже не изменить, вот только такой судьбы лисичке я не желаю.

Только не ей, не этой девчонке, у которой нет вины. Не преступница она. Ни черта в ней нет плохого. Одни только травмы детские да побои. Это все, что Василиса видела в этой жизни, и хуже всего то, что мне не плевать на нее, и это меня пугает.

Сегодня я брал ее нежно, стараясь уловить вспышки возбуждения бестии, и они были, и много. Даже если девчонка еще не совсем открылась передо мной, все равно. Удовольствие Василисы было искренним, а не наигранным. Когда она стонала подо мной, это было по-настоящему. Так не сыграешь, тем более что членом я тоже чувствовал, как сжимается ее тело при оргазме, которых у нее точно было два за этот вечер.

Я брал ее долго, но мне было мало. Мало ее тела, мало ее глаз.

Лисичка была очень легкой. Я без труда ее на весу удерживал и едва сам не стонал от удовольствия. Ощущение такое, словно крышу на миг снесло, и я даже забыл, что мы в камере, я мент, а она заключенная.

Черт возьми. Это было уже слишком, и я понимал, что так нельзя. Просто нельзя.

После секса Василиса едва на ногах стояла, но, закутавшись в плед, снова завела разговор про свое дело, и я не выдержал.

Сказать да, ее посадят и на этом ее жизнь закончена? Зачем? Я уже достаточно насмотрелся на ее слезы. Сказать нет, ее завтра отпустят и все само рассосется — смысл? Василиса не глупая и прекрасно все понимает, вот только от этого самому уже выть хочется.

В эту ночь я приезжаю домой поздно и просто нажираюсь в хлам. Мне хочется забыться. Впервые за долгие годы я жалею, что не бросил карьеру, хотя думал об этом каждый чертов день, смотря на тонны несправедливости, грязи и беспредела, частью которого сам и являлся.

Теперь уже поздно, и еще одна жизнь просто уйдет в никуда, растворится за решеткой, а после зона просто отрыгнет ее, уже сломанную и потерянную в этом мире.

Я проснулся, когда было уже девять утра, и понял, что проспал. Впервые за столько лет просто нагло продрых.

Резко подорвавшись, принял душ и выпил кофе, но буквально перед выходом в голову ударило: что будет есть лисичка? Она все еще сидит взаперти и, если я ничего не принесу ей, попросту останется голодной.

Я не был поваром от слова совсем, поэтому выгреб из холодильника то, что посчитал съедобным. Сыр, буженина, йогурты, хлеб. Сделал чай. И еще достал конфеты. Специально взял для нее те самые, с коньяком, прекрасно помня, как тогда в кабинете Василиса жевала эти конфеты, а я едва не кончил, как пацан, только от этого.

Она облизывала их, сосала и прикусывала свои пухлые губы, после чего поцеловала меня, поделившись приятным вкусом коньяка и заведя с полуоборота, хоть я не показал тогда этого. Думал, пройдет, отпустит само, выветрится из моей головы, но нет. Не выветрилась. Хуже только стало.

* * *

Сегодня сразу по приезде в отдел меня дернули на дело, поэтому зайти к Василисе я смог только под вечер. Чертыхнулся про себя.

Она не ела из-за этого весь день. Блядь.

Когда в отделе все поутихло, взял ключи у дежурного и открыл камеру.

Василиса сидела на стуле, поджав под себя ноги, и смотрела в окно. На мой приход обернулась и коротко улыбнулась. Я увидел искреннюю радость и огонек в ее глазах, который уже обожал. Она обрадовалась просто тому, что увидела меня.

— Я думала, вы забыли обо мне, Олег Игоревич.

Это не был упрек. Она сказала это просто, улыбнувшись еще больше и поправляя волосы.

Стало не по себе. Умеет она прямо в душу посмотреть, которой, конечно, у меня давно нет. Дыра там одна. Пустота без границ.

— Не забыл. Держи. Поешь.

Поднял взгляд и заметил, что синяк на ее лице сегодня стал бледнее. Заживает. Уже хорошо.

Девчонка поднялась и подошла ко мне. Пальцами холодными задела мою руку, беря пакет.

Быстро руки ее взял в свои, видя, что бестия встрепенулась от этого.

— Ты замерзла тут?

— Да, есть немного. У вас тут не камера, а холодильник, если честно.

Улыбнулась ласково и так открыто, а мне стало херово вдруг. Сам не знаю почему. Мне стало ее жаль в этот миг. Впервые, хотя жалости я не испытывал годами. Тогда, в камере, когда грома она испугалась, у меня в груди что-то екнуло, и вот теперь снова. Еще сильнее. Намного.

Василиса сердце мое пробуждала. Неумело, но очень эффективно.

Она убила человека, да вот только мне похрен на это. То не человек, а дерьмо одно было, и я бы сам его уложил, если бы он ее еще хоть раз тронул.

А теперь… эта девочка будет страдать еще больше, хотя в этой жизни ничего, кроме избиений, и не видела.

— Иди сюда, лисичка.

Сел на эту жесткую лавку и притянул малышку к себе, прижал к груди, вдохнув ее сладкий запах.

Точно котенок, она тут же прилипла ко мне и уткнулась носом в грудь. Руки сложила на торс. Прошептала:

— Вы горячий. Как огонь.

— С огнем опасно играть.

— Я люблю огонь.

Посмотрела на меня так невинно и в то же время хитренько. Блядь, девочка, что же ты делаешь!

— Гм, не провоцируй.

Василиса усмехнулась и подтянула к себе пакет с едой. Начала там копаться и вскоре уже пила йогурт, жадно облизываясь и мурлыча, словно реально не пробовала такого никогда. Похоже, так оно и было.

Смотря на это чудо, я усмехнулся. Колючая, диковатая и в то же время ранимая. Вот какая она. Лисичка. Моя.

Это понимание пришло быстро и осталось неизменным. Моей она была. Давно уже. Я хотел оберегать ее, защищать, укрывать от всех, и от себя в особенности. Я не друг ей, не парень и не приятель. Я просто мент, который пока ведет ее дело.

Закончив с йогуртом, Василиса достала коробку конфет, и я увидел, как ее красивые глазки загорелись. Второй раз за этот вечер. Первый раз было, когда меня увидела, что не могло не порадовать.

Мне откровенно нравилась такая ее реакция, хоть я и понимал, что хуже только делаю. Своими руками яму себе рою. Из сожаления и печали.

Зачем я приручаю ее, если все равно брошу на растерзание закону…

— С коньяком? Те самые! Олег Игоревич!

Лисичка обернулась и засмеялась, после чего усердно начала распаковывать эти конфеты. Я был рад этому и одновременно жалел, то притащил именно их, ведь уже в следующий миг, дорвавшись до сладости, лисичка начала лакомиться этими конфетами, как кошка молоком.

Она слизывала капли коньяка и растаявший шоколад с пальцев. Облизывала свои пухлые губы, с трепетом мурчала.

Вроде как девочка просто ела, но делала это так эротично, что у меня в штанах уже все горело. Чертовка.

— Василиса, ты можешь как-то по-другому есть?

Остановилась и кинула на меня удивленный взгляд.

— По-другому? Это как?

— Не так сексуально облизываться от этих конфет!

Я наивно думал, что это поможет, но подействовало в точности наоборот. Схватившись за эту удочку, девчонка намеренно начала разламывать эти чертовы конфеты, капать коньяком на свои губы и облизывать их, но даже на этом не остановилась.

Кажется, это было намеренно. Чтобы я обратил внимание и побесился. И я обращал внимание и бесился как проклятый. Она так меня провоцировала и отлично это видела.

Забравшись мне на колени, эта рыжая бестия расстегнула на мне рубашку и начала капать коньяк из конфет прямо мне на грудь! Специально, слизывая его с кожи, дразня меня и провоцируя. Я же от этого просто закипал.

— Черт, да что ты делаешь?

Дышать стало труднее. Ее мокрый язычок как раз слизывал каплю коньяка с моей шеи.

— Олег Игоревич, вам не нравится?

Чертовка. Она говорит это совершенно невинно, хлопая ресницами, и смеется, видя, что у меня уже встал. От ее сладких поцелуев, пухлых губ и этого всего… сумасшествия.

— Нравится. Заноза. Еще как нравится.

Вдоволь наевшись с меня этих конфет, бестия начала опускать свои ручонки к моему ремню, но это уже было за гранью. Схватил ее руку, остановил.

— Стой. Не надо.

— Почему?

— Я трахну тебя, если туда полезешь.

Усмехается и губу свою прикусывает. За ухо волосы рыжие заправляет и глаза опускает.

— Ну так я и хочу этого. Очень. Я хочу пошалить.

— Пошалить⁈

— Да. Я же плохая девочка. Не дергайтесь, Олег Игоревич.

— Не то что?

— Наручники надену.

Бестия смеется, а после все же расстегивает мой ремень. Ее пальцы немного согрелись, но движения неумелые, даже если она и хочет казаться опытной.

Василиса осторожно обхватывает мой член, и я просто зверею.

— Так, поигралась, и хватит. Иди сюда.

Стягиваю с нее шорты и заваливаю на эту жесткую лавку. Малышка смотрит на меня вожделенно и явно предвкушающе.

— Что, распробовала уже?

Усмехается, и я вижу, что краснеет. Краснеет, мать ее!

— Да. Еще как.

Черт. Это уже слишком. Такая дерзкая, сладкая и в то же время пряная. Девчонка манит меня, и это уже не шутки.

Член ноет, яйца потяжелели. Я хочу ее. Сильно и долго.

Развожу стройные ножки в стороны и ложусь на нее сверху. Лисичка ерзает, но я крепко ее обхватываю руками.

— Не дергайся.

— Не то что, наручники наденете?

Усмехаюсь и наклоняюсь к ней. Шепчу тихо, только чтобы она слышала:

— Раком выебу.

Не дожидаясь очередной колкости в свой адрес, приставляю член к ее уже влажным половым губкам и вхожу сразу до упора. Не могу ждать. Напряжение достигло пика.

Василиса стискивает зубы и стонет, врезаясь в меня ногтями, но после открывает свои хитрые глазки и шепчет в ответ:

— А я, может, хочу так. Раком.

— Сучка. Снова дразнишь?

— Провоцирую.

Она поднимается и язычком проводит прямо по моим губам, нагло усмехаясь, и это становится последней каплей.

Вынув член, я поднимаю ее и разворачиваю спиной к себе. Беру ее волосы и наматываю на кулак. Кладу руку ей на талию.

— Спину прогни. Еще. Да. Так.

Выставляю ее как куколку для себя. Послушная, хоть и гордая. Рука так и чешется хлестнуть малышку по заднице, но при виде ее многочисленных ушибов и синяков это желание сразу отпадает. Не хочу с ней так. Жестко — да, но не жестоко.

Слышу шумное дыхание. Вот и заволновалась моя лисица. Уже не такая строптивая. Трясется, первый раз сзади на коленях перед мужиком оказавшись.

Протягиваю руку и провожу по ее промежности. Мокрая. Мокроющая уже. Готова.

Удерживая одной рукой лису за рыжие волосы, а второй обхватив член, вхожу в нее и сам чуть ли не кончаю. Тугая, мягкая, податливая. Вхожу до упора, слыша тихий стон. Черт возьми. Это уже слишком.

Выдержки хватает ненадолго. Рычу, обхватываю Василису за живот, поднимая руку к стоячей груди, и прижимаю к себе, все еще продолжая таранить ее сзади.

— Нравится, лисичка?

Усмехаюсь, когда понимаю, что она даже говорить не может. Стонет только подо мной и, кажется, даже подмахивает. Девочка, что ты творишь…

— Ах, нравится! Еще!

С силой обхватываю ее за бедра и теперь буквально насаживаю на себя. Двигаюсь размашисто и жестко, и кажется, кое-кому тоже нравится именно так.

Едва я ослабляю хватку, бестия начинает дергаться, но, как только жестче ее беру, стонет и выгибается мне навстречу, точно голодная самочка.

При этом силу я все же рассчитываю. Не хочу ей больно делать. С этого ракурса ее синяки и ссадины особенно видны. Стараюсь двигаться осторожно, насколько это вообще реально в такой позе, и ловлю кайф. Невероятно сильный кайф.

Почему мне так здорово именно с ней, сам не знаю, но это так. Секс просто шикарный, и я понимаю, что тут уже больше чем похоть. Мне Василиса нравится. Я именно ее хочу. Грязно, развязно, жестко и нежно, но только ее.

Делаю еще несколько толчков и кончаю ей на спину. Выхожу из ее сладкого тела и отпускаю. Сперма брызгает прямо на бледную кожу, на синяки. Быстро вытираю ее.

Лисичка отползает от меня, тяжело дыша.

У самого уже голова кругом. Это было нечто.

— Как ты, живая там?

— А?

Бросает на меня довольный, но затуманенный потемневший взгляд.

— Да. Вроде бы.

Я сажусь и прижимаю девчонку к себе. Зарываюсь в ее медовые рыжие волосы. Шелковистые, огненные, красивые.

Целую ее в губы, в этот чертов синяк на скуле, в висок и шею, даже сам не ожидая от себя этой нежности.

Хочу дать еще хоть каплю ласки той, которая почти не видела ее в своей жизни, даже если сам на эту ласку не особо-то и способен. Получается грубовато, но девочка и это принимает, ластится ко мне, точно котенок, улыбается и щекой прижимается к моей груди.

— Василиса, у тебя есть какое-то желание?

Она вскидывает на меня удивленный взгляд.

— Желание? Как это?

— Ты думаешь о чем-то? Чего бы ты хотела в жизни?

Василиса долго думает, а после просто пожимает плечами.

— Раньше я желала, чтобы отчим меня не бил. Это исполнилось.

— А сейчас чего хочешь?

— У меня теперь есть вы. Мне больше ничего не нужно.

Лисичка улыбается и прижимается ко мне. Укладывается прямо на руки и, кажется, почти сразу засыпает, а мне хочется орать, крушить стены вокруг, но я не могу. Молчу только, прижимая ее к себе, согревая и вместе с тем едва не сгорая от всей этой чертовой ситуации.

Таков закон. Так надо, даже если она не заслуживает всего этого дерьма, которое на нее свалилось.

Я сижу с девочкой на руках, слыша ее размеренное дыхание, и понимаю, что у нас остался всего один день. Василису послезавтра утром переводят в СИЗО.