Глава 30

Я не провожу с ней эту ночь, хотя могу. Специально ухожу, чтобы не будить и себе не рвать сердце, ну или что там у меня осталось. С утра рано я уже на работе, но все мысли все равно о бестии, сидящей в камере. О девчонке этой рыжей, которая в голове у меня засела, и не вытравить ее ничем.

Я тяну до последнего, но все же иду к ней. Василиса должна знать, что ее ждет. Пусть лучше узнает от меня, чем от кого-то другого.

Открываю тяжелую металлическую дверь и вижу свою лисичку. Скрутив копну рыжих волос в высокий узел, она сидит спиной ко мне на стуле, поджав под себя босые ноги и положив голову на согнутые в локтях руки.

Мелкая такая, позвонки аж проступают через футболку, которую я ей притащил сюда. Надела она ее все-таки, хоть сначала и боялась вещи мои трогать. Понравилась, значит.

Как только лисичка меня слышит, резко оборачивается, и я вижу всплывающую улыбку на ее лице. Неподдельную, красивую, искреннюю. И глаза ее тут же радостно загораются, начиная блестеть и переливаться яркими огоньками.

— Олег Игоревич!

Бестия вскакивает со стула и несется ко мне. Я не успеваю даже среагировать, как она прыгает мне на руки, ухватывается за шею и обнимает. Целует в щеку, куда-то в шею, проводя по волосам тонкими пальцами, смеется, ластится ко мне, точно котенок, ищущий тепла.

Блядь, ну почему…

— Стой. Не надо. Подожди, Василиса!

Отрываю ее от себя. Не отвечаю на эти сладкие поцелуи, от которых внутри все сжимается от возбуждения. Не время, не место. Я должен сказать ей сам. Правду. Какой бы она ни была. Знаю, хуже только сделаю, если долго тянуть буду.

— Сядь. Поговорить надо.

Девчонка с трудом от меня отлипает, но все же садится напротив за стол. Я вижу, как блестят ее красивые карие глаза, и понимаю, что сам сейчас их потушу. Я должен. Так правильно. Это ведь моя работа. И это ее жизнь.

— Завтра утром ты уедешь отсюда.

Бестия подбирается и кладет руки на стол. Вижу, как ее пальцы подрагивать начинают, и она их быстро вниз опускает. Прячет.

— Куда уеду?

— В следственный изолятор. Я больше не могу тебя здесь в отделе задерживать. Твое дело уже пошло в оборот.

Лисичка враз бледнеет и приоткрывает губы.

— Уже? А почему так быстро? Я думала, еще хоть неделю тут побуду. С вами.

— Такая процедура. У всех так.

Блядь, лучше бы не говорил, так как реакция девчонки даже меня пугает.

— Я для вас как все, да?

Сжимаю зубы. Что я могу ей ответить? Правду.

— Нет. Ты не как все.

— А если бы эта ваша блондинка тоже кого-то убила? Вы бы и ее посадили по максимуму? Или только со мной так? Потому что я никто? Оборванка?

— Это не имеет никакого значения.

Поднимаюсь и подхожу к двери, но лисичка вскакивает из-за стола, догоняет меня и за руку хватает. В одной только моей длинной футболке сейчас, достающей ей до середины бедра. Босая и такая… несчастная.

— Стойте! Олег Игоревич, пожалуйста, не отдавайте меня!

— Я не могу. Так надо. Таков закон.

— Мне плевать на закон! Вы для меня закон. Скажите, чего вы хотите? Я все сделаю. Правда все! Я не такая роскошная, как ваша женщина, но все равно. Пожалуйста, Олег Игоревич, ну, посмотрите на меня! Я тоже хорошая девочка!

По спине мороз проходит, когда уже в следующий миг лисичка становится предо мной на колени и тянется к ремню дрожащими пальцами.

* * *

— Стой, да что ты делаешь? Василиса, встань!

— Пожалуйста, я все сделаю, все! Только не отдавайте. Ну пожалуйста! Еще немного. Еще хоть капельку. Хоть два дня! Я хочу с вами побыть. Это же немного. Это всего лишь сорок восемь часов! Я выучила. Я уже научилась считать время!

Руки свои бледные ко мне тянет, а я не могу! Отчаяние ее видеть невыносимо.

— Не надо! Встань, девочка. Я ничего не прошу у тебя. Василиса!

Буквально отрываю ее от себя и, удерживая за плечи, смотрю прямо в перепуганные карие глаза. В них ужас плескается. Страх неизвестности, клетки, темноты и одиночества, которую она вынести не сможет.

— Успокойся! Ничего уже не поделаешь! Такова процедура. Это непредумышленное убийство. Серьезная статья. Я не отмою это от тебя, и два дня ничего не изменят! Ничего, абсолютно!

Василиса смотрит на меня прямо и испуганно. Вижу, что ее уже всю трясет, но она начинает говорить все равно, глотая слезы:

— Отчим избивал меня так, что я вставать часто не могла. По нескольку дней лежала. Мои кости трещали от его ботинок, а изо рта иногда потом шла кровь. Я перематывала свои ребра маминым платком, так как ничего иного в доме не было. Он бил меня наотмашь ногами, проклиная. За все бил. За немытую чашку, за отсутствие ужина, за кеды, брошенные на входе, и даже помаду, которую я не успевала спрятать. А я терпела, чтобы он не убил меня. Я дура, да? Олег Игоревич, может, мне надо было не вставать, а давать добивать себя ему? Так было бы хорошо? Так правильно? Скажите. Вы же все знаете.

Я смотрю на нее и понимаю, что каждое слово лисички сейчас правда. Страшная и жестокая правда в жизни этой девочки. Она не врет. Все так и было, и она оказалась заложницей в квартире с деспотом.

Внутри все горит. Мне больно слышать это, мне невыносимо видеть ее такой. Беспомощной, раздавленной, несчастной.

— Нет, неправильно. Если бы ты не убила его, я бы сам его убил, — говорю прямо. Это правда. Я должен был его прикончить, а не эта девчонка хрупкая, которая испугалась даже мертвой собаки в парке. Блядь, ну какая из нее преступница… черт возьми.

— Я не хочу в тюрьму. Я боюсь… остаться одна в клетке.

Она всхлипывает снова, а я хочу орать. Громко, круша эти чертовы стены вокруг. Сжимаю кулаки до хруста. Я ничем не могу ей помочь, кроме того, как замолвить словечко адвокату, а после передать на зону пакет с зубной пастой да мылом. Сука.

— Я знаю. Прости, малыш. Таков закон.

Обхватываю ее руками, обнимая, но бестия вырывается и громко вскрикивает, отталкивая меня:

— Это несправедливо! Это несправедливо ко мне!

Ее голос дрожит и срывается, по щекам льются реки слез из красивых глаз, а у меня сердце разрывается. Я знаю, что прямо сейчас делаю ей очень больно, хотя себе пообещал, что не допущу такого. Чтобы лисичка вот так, как сейчас, плакала, смотря на меня, а я ничего не мог поделать.

Я должен, и я мент. Это моя работа. Мой долг и обязанность по службе — наказывать виновных, защищать невиновных, вот только кто она?

Кто она в этом мире? Обычная девочка, жертва ситуации или преступница, на которую у меня уже три дела сшито?

Грабеж, разбой и убийство. Блядь.

Невинная. Бьет уже где-то в башке, я так хочу думать именно так, но понимаю, что нельзя. Она должна ответить за то, что сделала.

— В жизни нет никакой справедливости! Очнись. Очнись уже! Повзрослей! — хватаю ее за руки и ору на нее, хотя скорее даже на себя. От безвыходности реву, сдыхая с нею рядом.

Лисичка замирает от моего крика, даже вырываться перестает. В ее карих глазах блестят слезы вместе с диким страхом.

Василиса тяжело дышит и дрожит в моих руках, и я понимаю, что она не готова. Тюрьма ее сломает уже в первые полгода. Одна только оболочка безжизненная останется, которую потом уже нельзя будет восстановить. Зона таких, как она, особенно жестко подчиняет своим законам, гладя их против шерсти, ломая, наказывая, коверкая душу. Проклятье.

Отпускаю ее.

Не могу смотреть на эти слезы уже.

Все ее лицо мокрое. Девчонка плачет навзрыд просто, непроизвольно всхлипывая.

Так сильно, как сейчас, она не ревела даже в первый день после убийства.

Блядь, да она никогда так не ревела! Прятала свои слезы всегда, отворачивалась, но только не сейчас.

Теперь же словно оголенный нерв, Василиса стоит предо мной босая на этом холодном полу, судорожно дыша и смотря прямо на меня.

— Нет. Я не верю. Олег Игоревич, пожалуйста! Я все сделаю. Я же не прошу отпустить меня. Я только с вами хочу побыть еще немного! Разве это тоже преступление? Я просто… хочу лаской вашей напитаться, чтобы мне хватило. Чтобы я запомнила вас и вспоминала там, в клетке. Что мне сделать? Ну хотите — ударьте меня! Пожалуйста. Вот так. Хотите? Вам нравится так?

Малышка замахивается и со всей дури лупит себя по лицу ладонью. Сама. А потом еще и еще раз, пока я не хватаю ее за руки худые, охренев от этого поступка.

И столько злости вперемешку с болью ней плескается. И нет там никакой гордости уже. Растоптана она. Разрушена до капли.

От горя, обиды и сдерживаемых так долго слез лисичка потеряла всякий стыд, дерзость свою и даже самоуважение.

Все на хрен сломалось в ней, перемешалось, разбилось на тысячи осколков и упало к ее ногам.

Быстро руки ее холодные фиксирую, понимая, что еще немного — и девочка сама доведет себя до края прямо сейчас. Сгорит, в пепел один превратится с этими нервами. И так уже почти что задыхается от всхлипов, колотит ее всю, хрипит, воет от горя в голос.

Встряхиваю Василису с силой, удерживая ее хрупкое тело в своих руках и впервые пугаясь ТАКОЙ ее реакции. Непредвиденной, кровоточащей, захлебывающейся дикой истерикой и ужасом.

— Что ты делаешь⁈ Успокойся. Хватит!

— Нет! Не буду! Мне все равно уже! Ударьте меня, если вам так лучше станет. Отчиму всегда помогало, и вам тоже. Я плохая! Ничтожная. Я ненавижу себя! Я просто… пустое место. Он так меня всегда называл. Это правда, да? Я знаю. Я уже вижу это. Ударьте меня, Олег Игоревич. Вам тоже станет лучше!

— Блядь, да не станет мне лучше! Ты не пустое место! Не буду я тебя бить, девочка, не буду! — ору на нее, а у самого горло дерет. Черт возьми! Как, как я вообще дожил до этого? Что она думает? Кто ей вообще эту ересь наговорил, в которую так искренне поверила? Кто травмировал так, что Василиса ненавидит себя? Проклятье!

Лисичка затихает. Сжимается вся от моего громкого крика. Замирает в моих руках. Не кричит больше, не пытается себя ударить, а плачет только. И столько боли в ее глазах сейчас. Необъятной, невыплаканной, годами сдерживаемой.

Василиса ревет, как раненый дикий зверек, как лиса настоящая, попавшая в капкан.

Смотрю на нее и понимаю, что она больше не истерит, но и двигаться боится. Видно, я напугал ее только что своими криками. Этого еще не хватало.

— Пустите, — говорит тихо, опустив голову.

Разжимаю руки, и девчонка быстро слезы свои вытирает.

Глаза поднимает на меня, и нет там больше никакого огня. Потух он, пеплом засыпался.

Вижу только, как Василиса разворачивается и молча отходит от меня. С ногами забирается на лежанку, отворачивается к стене и натягивает плед на голову.

Стискиваю зубы и выхожу из ее камеры.

Я сам только что огонь ее на хрен потушил. Растоптал, разбил, разрезал по живому ее душу.