Глава 29

Целоваться было… приятно.

Действительно приятно.

В целом.

И в частностях тоже, но почему-то о частностях Лотта не думала, как и о том, что целоваться следует с подходящими людьми, тогда как Кахрай со всех сторон выглядел неподходящим.

И вообще…

Это только в книгах герои уходят в закат, взявшись за руки. А жизнь, она другая. И мысль эта донельзя здравая изрядно портила ощущение момента. Поэтому Лотта велела здравому смыслу заткнуться.

Как ни странно, помогло.

И в тот момент, и потом, когда она вдруг поняла, что сидит на чужих коленях и ничего-то не имеет против, и пусть томления не появилось, но… в целом было неплохо.

— А дальше? — поинтересовалась Лотта.

— Дальше… дальше мы вернемся на корабль и, если повезет, завтра встанем на курс. Времени, чтобы добраться до Зафара уйдет чуть больше, но в остальном все будет по плану.

Почему-то это не обрадовало.

Вот совершенно.

— А…

— Не ищите любовника по рекомендации, — сказали ей, но не на ухо, в шею, и от горячего прикосновения стало тоже жарко. Вдруг.

Или это просто ночь теплая?

Карроза требует стабильного климата… в Бездну каррозу. Ночь. Пора возвращаться на корабль, а там все немного иначе. И вряд ли Лотта вновь решится на безумие. Безумия плохо сочетаются с ее характером, как и воспитанием.

И потому она обняла человека, которого не хотела отпускать. Хотя бы здесь.

А он улыбнулся.

— Ты красивая.

Да. Или нет. Лотта не знала. Она никогда-то не следила за модой и вообще. Она, пожалуй, поверит, потому что очень хочется верить и это правильно, она ведь должна верить хоть кому-то, хоть недолго.

— И ты.

— Неправда.

— Правда, — она не любила, когда кто-то спорил. И поэтому спорили с ней редко. И вообще… вообще ей лучше знать.

Кахрай не похож ни на кого из старых ее знакомых.

Ни на кузенов, весьма разных, но все равно разительно отличающихся от него не столько внешне, сколько какой-то общей безалаберностью, беспомощностью даже. Рядом с ними Лотта казалась себе отвратительно старой и занудной.

На советников и акционеров.

Финансистов.

Банкиров.

И тех редких смельчаков, которые осмеливались прислать секретарю брачные предложения. К ним прилагались генетические карты, и когда-нибудь Лотте придется сделать выбор.

Так почему не сейчас?

Тем более генетически вариант идеален, если вспомнить, откуда его отец и насколько жесткими были на Варрее-5 евгенические программы.

— Я не хочу, — сказала она.

— Чего не хочешь?

— Возвращаться на корабль и даже вставать не хочу…

А он опять ее поцеловал, и горечь обиды исчезла. И наверное, она согласилась бы на большее, она ведь хотела большего, чем просто поцелуи, но… Кахрай вздохнул.

И осторожно, бережно даже, снял ее.

Усадил рядом.

Сказал:

— Просыпается.

А Лотта испытала преогромное желание спихнуть треклятое кресло в воду. В конце концов, у нее не так часто романтический настрой бывает. Но вместо этого она сказала:

— Наверное, надо идти ужинать… если не поздно.

Было не поздно.

Не совсем, чтобы поздно.

Во всяком случае, столы еще стояли под навесами. И пусть навесы были временными, сооруженными явно наспех, но в картину вписывались. Где-то в полумраке терялись серые тени ангаров, что вытянулись, уходя в море. Они стояли на сваях, и волны с тихим шелестом терлись о шершавые их бока.

Горели звезды.

Гасло море. А розовая луна повисла в одной точке, притягивая воды к себе.

— А мы думали, что вы потерялись, — сказала Алина, которая тоже была здесь, хотя уж на платформе Лотта обошлась бы без гида.

Без такого гида.

Надо будет дать задание дизайнерам, чтобы поработали над формой, а то ведь неудобно, наверное, когда она так… облегает и обтягивает.

— Здесь красиво, — нейтрально произнес Кахрай и посмотрел почему-то на Лотту, а она вспыхнула под его взглядом. Вдруг показалось, что все здесь, и эта наглая девица, и Данияр, окруженный своим гаремом, и гарем этот, все они точно знают, чем на самом деле занималась Лотта.

И пускай.

В конце концов… все люди целуются.

Наверное.

— Со временем к этому привыкаешь, — Алина чихнула. — Извините. На фермах порой тянет, особенно, когда продувку запускают.

— Бррух, — раздраженно произнес великий ученый и дернулся. Лотте даже показалось, что он вот-вот вывалится из кресла. Но движение было остановлено могучей ладонью Кахрая.

Алина же оказалась рядом и шепотом спросила:

— А… что с ним?

— Паралич, — также шепотом ответила Лотта. — Эксперимент неудачный.

— Да? — во взгляде Алины появилось что-то такое, заставляющее волноваться за будущее Тойтека. С другой стороны… почему бы и нет?

Любовь, она спасает.

Исцеляет.

И вообще для здоровья полезна. Если кузине верить. Правда, здесь Лотта слегка смутилась, но потом для себя решила, что ни один человек, сколь бы коварен он ни был, не может врать постоянно. А потому… потому… она сквозь ресницы посмотрела на Кахрая, который пытался устроить кресло перед столом, хотя нужды в том не было: кресло следило в том числе и за питанием пациента.

— Помягче, — шепнул кто-то. И Лотту дернули за руку, то ли приглашая, то ли даже требуя сесть.

Сидеть пришлось на подушках, но как ни странно, было это вполне даже удобно.

— Спугнешь, — Эрра подала блюдце с комочками чего-то темного.

— Кого?

— Его, — она указала взглядом на Кахрая, который вовсе не выглядел испуганным. — Мужчины — существа нежные, психически неустойчивые. Они должны думать, что сами охотятся, иначе ничего не выйдет.

Лотта почувствовала, что краснеет.

— Не говори ерунды, — девушка, что опустилась по другую сторону Лотты, впечатляла и прежде всего ростом, статью. Словно одна из тех статуй, что стояли в родовом поместье, ожила.

Вот только кожа ее была теплой.

И взгляд мягким.

— А ты не слушай. Мужчины разные. Некоторым…

— Нужно хорошо дать по голове, чтоб в ней прояснилось, — проворчала Эрра, а третья девушка рассмеялась и так звонко, задорно, что Лотта и сама не удержалась от улыбки.

— У тебя всегда был чересчур длинный язык, Эрра.

— А у тебя — бездна терпения.

— Боги за терпение вознаграждают…

— Значит… — глаза Эрры вспыхнули. — Он все-таки решился?

Светловолосая неловко пожала плечами и, кажется, смутилась. А потом сказала:

— Я не знаю. То, что он предлагает… это опасно. И для него в том числе.

Данияр возлежал на подушках и, кажется, дремал. Выглядел он не слишком хорошо, какой-то бледный, будто изможденный.

— Он заболел? — тихонько спросила Лотта, засовывая комок мяса в рот. Мясо оказалось и острым, и сладким, и запить его хотелось, впрочем, ей тотчас протянули стакан с чем-то холодным, освежающим.

— Кто? А, нет… убить пытались.

— И его? — Лотта нахмурилась. Как-то оно… слишком много получается для одного-то путешествия.

— В каком смысле «и его»? — Эрра мигом подобралась и, обменявшись с подругой взглядами, повернулась к Лотте. — Кого еще?

— Меня и… — Лотта посмотрела на Кахрая, который наверняка слышал.

И слышал больше, чем следовало бы.

— И нас, — он слегка наклонил голову. — Значит, целей три? Как-то… многовато.

Самое отвратительное, что мысли в голову лезли вовсе не о работе.

Причал. Море.

Искры в рыжих волосах. Взгляд растерянный и манящий. И острое желание не ограничиваться одними лишь поцелуями. Она была бы не против, Кахрай чувствовал.

Только он не подросток.

Да и Лотта… Лотта-Шарлотта… и еще пять имен. Или шесть? Он забыл. А за именами — пропасть, которую при всем его желании не преодолеть. И теперь Кахрай это понимает, потому что да, он не подросток, он знает мир и законы его, и здраво смотрит на жизнь.

А потому…

Потому надо выбросить всю эту гормональную дурь из головы и делом заняться, ради которого его наняли. Кахрай мрачно дожевал кусок то ли мяса, то ли рыбы.

Проглотил.

И велел:

— Подробности.

— Обмен? — вытянувшийся было на подушках ах-айорец приподнялся, сел, опираясь на светловолосую женщину, которая была слишком хороша для него, но все равно смотрела на +++ с нежностью. И Кахрай понял, что завидует.

Обоим.

И всем, кто…

— Об-х-мн, — прохрипел Тойтек к возмущению искина, полагавшего, что пациентам не следует себя волновать.

— Бедненький… — Алина, сидевшая до того тихо, вздохнула и прижала руки к груди. — Как ему, наверное, тяжело…

— А то, — согласилась медная девица, донельзя похожая на песчаную змею, такая же красивая и опасная с виду. — Взять три заказа, и непростых… это совсем ума лишиться надо.

Правда, Кахраю почудилось, что сочувствовала Алина вовсе не неизвестному убийце, который и вправду, похоже, слегка переоценил собственные силы.

Или Кахрай чего-то не понял.

Не увидел.

Три цели.

Один лайнер. И если несчастные случаи в принципе происходят, ни одна система безопасности не способна противостоять человеческой фантазии вкупе с человеческой дурью, то количество их все же более-менее стабильно. Одну смерть вполне можно списать на неудачное стечение обстоятельств, две… с натяжкой, но тоже, а вот три… три это чересчур.

— То есть, — Лотта слушала внимательно, хотя есть не забывала, и делала это как-то так, что хотелось сгрести ее в охапку и…

…поцеловать.

Для начала.

— …вам отказали в проведении расследования? — рыжие бровки сошлись над переносицей. — Оба раза?

Пришлось сделать усилие и вернуться к разговору.

Данияр развел руками.

— Никому не нужны проблемы.

— Убийца на корабле — это проблема, — Лотта выпрямила спину. — А они…

Она сжала кулачки.

И нахмурилась.

— И чем они аргументировали?

— Сказали, — медная девица улыбалась, — что мы сами притащили на борт медузу, а потом не досмотрели. И если будем настаивать, то они вынуждены будут поднять вопрос о незаконном экспорте особо редких существ.

— То есть, контрабанда? Вас обвинили в контрабанде?

— Попытались, — светловолосая погладила плечико ах-айорца. — Требовали возместить ущерб, причиненный кораблю…

— Совсем страх потеряли, — Лотта произнесла это тоном, который не оставлял сомнений, что страх весьма скоро обнаружится. — А во второй раз?

— Пищевая аллергия.

— Но ведь яд…

— Растительного происхождения, — нарушила молчание третья одару, до того просто наблюдавшая за происходящим. — А следовательно, речь идет о пищевой аллергии на некоторые редкие компоненты. И поскольку были они в продуктах, приобретенных вне лайнера, то и команда ответственности не несет.

— Ага…

Лотта дернула себя за рыжую прядку и посмотрела почему-то на Кахрая. А он взял и смутился, как будто… нет, тогда, в прошлом, он не смущался.

Он был глуп и самоуверен.

И казалось, что любовь его на века, она преодолеет все, даже расстояние в пару сотен световых лет, ведь есть же почта и вообще… а теперь взял и смутился. И кажется, даже покраснел, иначе почему меднокожая хмыкнула.

А другая, светлая, отвернулась.

— Р-р-зные, — почти четко проговорил Тойтек. Он старательно шевелил губами, явно контролируя каждый звук. — С-ча-йи.

— Разные, — Кахрай согласился. — И вправду очень разные… только… он все равно один.

— Она, — Данияр смотрел на него сквозь полуприкрытые глаза. — Я тут встретил женщину. Весьма подозрительную женщину…

Тойтеку это место не нравилось.

Ни море это.

Ни огоньки.

Ни ветерок, что, проникая сквозь завесу защиты, пробирал до костей. Время от времени его сотрясала дрожь, от которой пальцы ног подгибались, да зубы мерзковато клацали друг о друга. Причем никто-то из людей, Тойтека окружавших, не слышал этого клацания, да и вовсе, казалось, не замечал ни самого Тойтека, ни страданий, им испытываемых.

Кроме одной наглой девицы.

Сперва Тойтек даже не обратил на нее внимания, всецело сосредоточившись на происходящем с ним. Разум говорил, что ветер и вправду теплый, а следовательно озноб является следствием нарушения терморегуляции, что, в свою очередь, говорит о внутренних изменениях в многострадальном теле.

Девица сидела.

Тихонько.

Рядом.

И тот же растреклятый ветерок доносил до Тойтека запах ее духов, в котором чудилось что-то резкое, но не сказать, чтобы неприятное.

Зубы снова клацнули.

И девица вздрогнула.

Покосилась на Тойтека. И подвинулась ближе. Осторожненько. А потом еще ближе. Предупреждающе запищало кресло, настаивая, что пациенту необходим отдых, и в кои-то веки пациент готов был согласиться. Озноб вдруг сменился приступом жара, а тот — ноющей болью в мышцах. Причем во всех, даже в тех, которые знакомы были Тойтеку исключительно по анатомическому атласу. Рот его некрасиво приоткрылся, а из горла донесся тихий стон. Слава всем Богам, стон этот не был услышан.

Разве что девицей.

— Вам плохо? — участливым шепотом поинтересовалась она.

— Нет, — неожиданно четко произнес Тойтек. Правда, челюсть после короткого слова дернулась влево. А потом вправо. И стала на место.

Он потрогал языком губу.

И нахмурился.

Не потому, что боль мешала, не такой уж сильной она и была, скорее складывалось ощущение, что вместе с этой болью к нему возвращалась способность управлять телом. Сосредоточившись, Тойтек пошевелил пальцем.

И палец пошевелился.

Мизинец на левой руке. И на правой. А потом и большие пальцы тоже. И кулак получилось сжать. И…

— А у меня троюродного брата тоже парализовало, — доверительно произнесла девица, оказавшись совсем рядышком с коляской. — Только не из-за эксперимента. Пошел рыбачить и наступил на хвостокола. Вроде ж и не сезон был, на сезон-то дураков нет босиком по пескам гулять, а в ноябре-то хвостоколы кочуют, у них самый нерест.

Слушать про хвостоколов Тойтек не желал. Но кто его спрашивал?. Рука девицы, — звали ее Алиной, пусть информация эта была не самой необходимой, но вот же, запомнилось — легла на рукоять кресла. И Тойтек почувствовал, как его ладонь погладили.

Он нахмурился.

А потом вдруг понял, что улыбается. Не из-за девицы, хотя она, кажется, приняла улыбку на свой счет, но из-за самой способности вообще уловить это прикосновение.

— Если б не дружок его, то все, потонул бы. А тот вытащил. И медбот вызвал, только там руками развели. Яд-то крепкий, а противоядия нет. И лежал он…

Девица призадумалась, а потом еще ближе подвинулась, оказавшись слишком уж близко. А тот, кому полагалось отгонять всякого рода сомнительных девиц, представляющих потенциальную опасность — Тойтек больше не собирался обманываться кажущейся женскою беспомощностью — увлеченно беседовал с другой девицей…

И не только с ней.

И вроде бы вопросы обсуждали важные, вытряхивая детали странных покушений, но все равно…

— Долго он лежал, — Алина вздохнула. — Отец его даже в Кинхар возил, думал, получится по страховке проводящие нейроны заменить…

…весьма сомнительная методика, от использования которой во всех центральных мирах давно уже отказываются, поскольку приживаемость слабая, даже при выращивании ткани из собственного биоматериала пациента. Но самая большая проблема лежала в затухании сигнала вследствие недостаточно точной калибровки…

— …но сказали, что случай не страховой. Счет выставили. И кредит не дали, — Алина теперь сидела совсем уж рядышком, положив руку на колени Тойтека. — Вот и вернулись ни с чем. Так бы и лежал, если б одного дня его шершень не ужалил.

В ее руках появилась склянка.

— Тоже не сезон… — Алина склянку потрясла, и тварь внутри нее — меньше всего походила она на стандартного шершня, будучи размером с небольшую птаху — загудела. — Но я для вас нашла.

Тойтек открыл было рот.

Он морально не был готов испытать на себе всю мощь народной медицины.

— Про шершня бабка моя сказала. Что раньше их использовали и даже изучали что-то там, но потом прекратили…

Тварь затихла, позволяя разглядеть себя. Определенно, она была насекомым. Но… массивная головогрудь отливала металлической синевой, как и пара сетчатых крыльев. Подвижное брюшко покрывал мелкий пух, на котором виднелись рыжие пятна то ли пыльцы, то ли ржавчины. Три пары шипастых конечностей деловито скребли стекло, и Тойтек мог бы поклясться, что на этом стекле оставались мелкие царапины.

— Я… не… дмаю…

— Ой, вы еще и разговариваете! — восхитилась Алина, встряхнув склянку, и тварь загудела. Тойтек подумал, что еще немного, и он сам загудит. — Вы не думайте, болеть долго не будет.

Обещание лишь насторожило.

— Зато Трой так поскакал, будто паралича никогда и не было! И потом еще папенькин старый приятель, он на ферме работает…

Тварь уставилась на Тойтека фасеточными глазами, в которых виделась мрачная решимость вкупе с согласием взять на себя нелегкую миссию по возвращению здоровья человеку.

— …он шершнями все лечит. Особенно для спины хороши. Деверь маминой одной подруги, вы ее не знаете, так он так спиной маялся, ему врачи говорили, что это из-за искривления, корсет велели носить, но ему неудобно… так он шершней пару посадил и все прошло.

Дернулись жвалы.

Шевельнулись усы.

— Так что вы не думайте, наши ими все лечатся и пока еще никто не умер, — девица ловким движением руки сняла крышку и прижала флакон к ноге Тойтека, одновременно стукнув по днищу. Разъяренный шершень взлетел, стукнулся о стенку, чтобы в следующее мгновенье свалиться с нее. Острые коготки на лапах пробили и мох, и ткань.

А в следующее мгновенье…

Тойтек не думал, что он может орать так громко… Кахрай вскочил, а следом и ах-айорец, и все три его жены, и рыжая, и…

— Шершень, — Алина убрала склянку за спину и указала на несчастное насекомое, которое барахталось, пытаясь выбраться из липкого мха. А тот, верно, решив, что не одной искусственной средой жить можно, никак не желал упускать добычу. — Пролетел… поле-то на объекты покрупнее рассчитано, а шершни…

Второй укол заставил Тойтека взвыть.

Будто… будто огня в кровь плеснули. Взмахом руки Кахрай отправил шершня на свободу, и тварь закружилась загудела, сопровождаемая многими взглядами. А Алина этак участливо поинтересовалась:

— Очень болит?

Болело… так болело, что Тойтек стиснул зубы, не желая показывать, насколько болит. И вообще… просто шершень, насекомое… а ощущение, что несчастное тело сейчас просто расплавится вместе с мышцами, костями и жалкими остатками требухи.

— Шершни, они такие… — Алина развела руками. — Но без них нельзя. Экосистема страдает.

И главное, поверили же!

Нельзя верить женщинам. Никогда и ни за что!