23 глава

— Кофе с молоком?

Максим смотрит вопросительно, но с тёплой уверенностью, будто знает ответ заранее. Я киваю. Конечно, да. Я люблю кофе с молоком. Просто. Без выкрутасов. Он это помнит. Мы пили такой кофе тогда, между делом, между встречами, между жизнями.

Макс не удивился, когда утром я появилась на его пороге. Ни одного лишнего взгляда, ни намёка на неловкость. Просто открыл дверь и пропустил внутрь. Молча протянул полотенце. Отправил в душ. Когда я вышла, всё уже было готово: поджаренный бекон, яичница, свежие помидоры, тёплый хлеб. И вот кофе с молоком. Так просто. Так человечно. У меня предательски щиплет в носу, а глаза вдруг становятся тяжелыми от влаги. Не от слов. От молчаливой заботы. От того, как легко с ним быть.

— Ты даже не спросишь, почему я тут? — спрашиваю тихо, едва касаясь вилкой тарелки. Голос садится, ломается. Макс делает глоток, смотрит на меня спокойно.

— Если ты здесь, значит, было нужно. Если захочешь — расскажешь.

Простые слова. Без давления. Как якорь в буре. Его спокойствие — мой глоток воздуха. Я смотрю на него — на знакомые черты, спокойные глаза, мужскую прямоту, которая никогда не пугала. И думаю… С ним всё могло бы быть иначе. С ним, возможно, я бы осталась целой. Сейчас бы многих проблем не было. И родители были живы. Они бы со временем приняли его. Сопротивлялись бы, да. Но смирились. Мы бы выстояли. Уверена, что с ним у меня бы многое получилось. Однако, сейчас совершенно нет смысла гадать, как бы все сложилось, нужно разгребать то, что случилось. Важно — что есть. И это надо разгребать. Ручками. Сердцем. Медленно и с болью.

— У нас с Ильдаром ничего не получилось, — выдыхаю, глядя в тарелку. Бекон уже холодный. — Мы слишком разные.

Замолкаю на секунду. Все внутри болит и тоскует. Меня мотыляет из стороны в сторону от чувств к своему мужу. И да, я все еще думаю, как он там, сказали ему о моем побеге, что думает, что сделает.

— А когда я узнала, что дорога полностью на него оформлена, без моего ведома, поняла: мы не просто разные. Мы по разные стороны баррикад.

Тарелка вдруг кажется чужой. Вилку хочется отложить. Максим ничего не говорит. Он просто рядом. Не лезет, не давит, не учит. Это странно. Это невероятно. Это… нужно. Сейчас. Именно так.

— У меня на первую половину дня запланированы встречи, — говорит Макс, бросая беглый взгляд на часы.

Я понимающе киваю. Не обижаюсь. Он не отдаляется, просто уходит по делам. И всё равно остается рядом. Это чувствуется.

— Ты отдыхай, — его голос спокойный, уверенный. — И подумай, что будешь делать дальше.

Он делает паузу. Эта пауза вызывает у меня дрожь и нежелание смотреть правде в глаза, но я понимаю, бесконечно изображать из себя страуса невозможно. Нужно предпринимать какие-то действия.

— Со своим браком. С заводом. Со своей жизнью.

Затем смотрит мне прямо в глаза, и в этих словах нет ни осуждения, ни давления. Только поддержка.

— Помни одно: я рядом.

Это "я рядом" отзывается внутри каким-то щемящим теплом. Таким тихим, как луч солнца на полу, когда тебе особенно темно на душе. Я не отвечаю. Просто смотрю ему вслед. И чувствую: может, я ещё не в порядке… но я уже не одна.

Максим собирается по своим делам, я в это время неохотно доедаю завтрак, размышляя, чем заняться. Копаться в себе не очень хочется, но видимо придется. Слышу: «Пока» и хлопок входной двери. Что-то внутри обрывается, будто трос перетерся. Я прячу лицо в ладонях и начинаю судорожно дышать, давя в себе рвущиеся рыдания.

Я знаю, что жить без Ильдара смогу, это не так уж трудно. Я буду дышать, ходить по своим делам, готовить себе завтрак. Буду пить кофе с молоком как раньше. Даже буду спать, пусть прерывисто, скомкано, в чужой квартире, в чужой постели и с чужой подушкой. Все будет нормально. Вроде бы.

Только вот внутри что-то сломано. Будто кто-то выдернул из меня часть души и унес с собой. Часть, в которой был он. Я хочу его ненавидеть остатками, что есть у меня. Ненавидеть за то, что выбрал не меня.

Что промолчал, когда должен быть моей защитой и опорой. Что позволил бывшей невесте марать мое имя, шантажировать, тыкать прошлым, будто вонзая нож в сердце и ковыряясь им. Что забрал чертову мою дорогу себе. Молча. Без объяснений. Без попытки договориться. Будто я просто часть сделки. Бонус.

И все же я его люблю. До слез. До тупой ноющей боли в груди. До остановки дыхания. До потери гребаного пульса. Люблю до такой степени, что хочу взять телефон, позвонить ему и просто сказать:

— Ты мудак, Ильдар. Ты трус. Ты не достоин меня. Но, чёрт возьми, я всё равно тебя люблю.

Я хочу услышать его голос. Хочу, чтобы он объяснил. Чтобы хоть что-то, хоть одна вещь в этой истории оказалась правдой. Хочу, чтобы он пришёл. Схватил за руку. Сказал:

— Я ошибся. Прости. Не отпускай.

Но он не придет. Он ведь даже не звонит мне. Не обрывает звонками мой телефон. Не закидывает бесконечными сообщениями. Он не ищет меня. Живёт своей жизнью. Правильной. Сильной. Удобной для всех, кроме меня. А я так, случайность, событие, о котором стыдно даже самому вспоминать.

В голове без конца прокручиваю наши общие моменты. Меня бросает в волнующую дрожь, стоит только вспомнить обжигающий взгляд. Тот самый взгляд, из-за которого хочется сжать бедра, потушить пожар в животе. Я едва дышу, явственно ощущая его обжигающие прикосновения, которые клеймят, убивают и воскресают. Его улыбка, то ради чего можно пожертвовать всем.

Неужели наше прошлое действительно было правдой? Или все же это была игра с его стороны?

От этих вопросов без ответов начинает болеть голова. И все же я пытаюсь сейчас сделать правильный выбор. Что если руководствоваться не чувствами, а рационализмом. Тогда по всем статьям мне подходит Максим. Он спокойный, уравновешенный. Смотрит, как на человека, а не как на чемодан с тайнами. С ним проще. С ним легче. Но в голове всё равно Ильдар.

Проклятая любовь. Глупая, неправильная, болезненная. Но моя.

И если бы он сейчас вошёл в эту комнату, просто посмотрел на меня.… Не знаю, хватило бы мне сил сказать: «Уходи». Я не умею прощать, но я, черт побрал, люблю.

Максим возвращается домой ближе к вечеру. Непривычно тихий, даже уставший. В руках у него пакет с суши и бутылка белого вина. Я, застигнутая врасплох, не сразу понимаю, зачем он это — для себя или… для нас?

— Мир тебе, беженка, — усмехается он, ставя всё на кухонный стол. — Надеюсь, хоть рыбу ешь?

Я киваю, будто по инерции. За время его отсутствия я измоталась морально, и чтобы не сорваться, чтобы не начать сомневаться в собственном решении — сбежать от Ильдара, — я ушла с головой в работу. Рисовала, вычерчивала, даже пару писем набросала поставщикам тканей, будто завтра всё наладится, и я запущу коллекцию.

Макс накрывает на стол, не спрашивая разрешения. Не суетится, не болтает, просто включает какую-то инструменталку в колонке — джаз, кажется, — и наливает вино. Я замечаю, что он всё делает без напряжения, будто мы давно так живем. Будто всё это — норма. Но для меня это всё ненормально. Ненормально уютно. Ненормально спокойно. Слишком мирно, слишком просто, слишком по-домашнему.

Настороженно наблюдаю, как Максим снимает пиджак, вешает его на спинку стула и садится. Двигает бокал в мою сторону, потом протягивает деревянные палочки, расставляет соевый соус, васаби, имбирь.

— Не помню, чтобы у нас с тобой были такие вечера, — говорю, беря в руки бокал.

Он усмехается и откидывается на спинку стула:

— Потому что у нас с тобой не было “нас”.

Я отвожу взгляд, делаю глоток. Легкое, холодное вино царапает горло. Я слишком хорошо знаю Максима, чтобы не чувствовать, как он сканирует меня взглядом. Он не давит, но читает. Считывает с моего лица каждую эмоцию, каждый нерв.

— Ты всё ещё надеешься, что он придёт за тобой? — спрашивает тихо, без насмешки, просто глядя в глаза.

Я молчу. Слишком громко в ушах стучит имя, которое я сама от себя пытаюсь прятать. Ильдар. Мой Ильдар. Мой предатель. Моя любовь. Хочется рассмеяться, но смех неуместен и будет звучать слишком наигранно.

— Это уже не важно, — шепчу. — Главное, чтобы он остался чист в глазах своей семьи. Чтобы его имя не размазали по грязи из-за меня.

Максим хмыкает, но не язвит. Он сегодня другой. Усталый, но терпеливый. Он похож на охотника, который выжидает свою добычу, дает ей возможность подойти ближе, чтобы потом… Чтобы потом насладиться своей победой. Выходит я добыча?

— Ты всегда была глупо верной. Даже тем, кто этого не заслужил.

— Возможно, — я с трудом выдавливаю улыбку. — Но я не умею по-другому. Если люблю, то до конца. Даже если этот конец — бегство.

Тишина слегка давит. Не то, что она доставляет дискомфорт, но передернуть плечами хочется. Только музыка звучит, и тарелки между нами. Я смотрю на Максима и вдруг понимаю: если бы не всё это… возможно, мы бы могли. Только мы уже слишком много знаем друг о друге, чтобы начать отношения.

— Какие у тебя планы, Милана? Что думаешь делать дальше — со своим браком, со своей жизнью? — спрашивает Максим спокойно, даже заботливо, с едва уловимой теплотой в голосе. Он сидит напротив, чуть наклонившись вперёд, с открытым, внимательным взглядом, будто и правда хочет услышать меня, понять, поддержать.

Я отмечаю, как он ненавязчиво создаёт ощущение безопасности: вкусный ужин, лёгкое вино, приглушённый свет, его мягкий голос — всё это будто шепчет: ты не одна, ты можешь на меня опереться. И всё бы хорошо. Вот только внутри что-то не даёт расслабиться. Как будто я сижу не напротив друга, а напротив хамелеона, умело подстроившегося под мои ожидания. Он такой внимательный, вежливый, тёплый… Но мне не даёт покоя ощущение, что всё это маска. Что за этой маской он наблюдает, анализирует, просчитывает.

Мне даже самой неловко от этих мыслей, ведь Максим, по сути, ничего плохого не сделал. Он помогает, он рядом, он вытащил меня в самый тяжёлый момент. Но интуиция, эта тонкая струна внутри, не даёт молчать. Она дрожит, будто предчувствует, что в этой идеальной поддержке есть что-то неуловимо чужое. Я не могу доказать это, не могу предъявить претензии, потому что у меня нет ни фактов, ни причин. Только смутное, неприятное беспокойство. Я выдыхаю и надеваю привычную маску уверенности:

— Наверное, для начала нужно найти жильё, — говорю с лёгкой, почти игривой улыбкой. — У тебя хорошо, правда. Но всё же… нужно иметь честь и свой угол. Не люблю надолго быть в чужом пространстве.

Он кивает, почти с одобрением, а я ловлю себя на мысли, что его поддержка звучит так, будто он доволен моими словами. Будто я всё делаю правильно — по его, невысказанному, плану.

— Потом я планирую вернуться к работе. Плотно. Хочу заняться делами.

— Заводом? — уточняет Максим, делая глоток вина.

— Заводом и своими проектами, — отвечаю чуть жестче, чем хотелось бы. — На завод нужно нанять грамотного управляющего. Я не хочу, чтобы Ильдар продолжал там хозяйничать. Кто знает, что ему ещё захочется себе присвоить… кроме железной дороги, — голос становится холоднее, и я чувствую, как на сердце ложится глухая тяжесть.

Максим внимательно смотрит на меня, будто ищет что-то в моём лице. Затем спокойно спрашивает:

— То есть ты не собираешься с ним разводиться?

Я вскидываю на него взгляд. В глазах удивление и тревожная настороженность:

— Что?

Эти слова будто бьют в грудь. Я ещё не была готова к этому вопросу. Не от него. Не так рано. Не в такой обстановке. А может, дело даже не в словах, а в интонации — слишком спокойной, слишком уместной, как будто он знал, что этот момент настанет. Как будто ждал его.

— Что? — я машинально ставлю бокал, пальцы чуть дрожат.

— Развод, — Максим произносит это слово медленно, почти ласково, будто проверяя, как оно ляжет между нами. — Если ты всерьёз собираешься вычеркнуть Ильдара из бизнеса и из жизни, логично отрезать все хвосты юридически.

Он делает новый глоток, взгляд ни на секунду не отрывает от моего лица: ласково-внимательный, но слишком уж пристальный. Мне чудится, будто он примеряет мои реакции, выбирает, куда давить сильнее.

— Макс, я пока даже не… — я запинаюсь. — Слишком рано говорить о разводе. У меня внутри всё горит — и обида, и любовь. Я не разобралась.

— Именно поэтому тебе нужна помощь, — он наклоняется ближе, локти на столе. — Юристы, надёжные посредники. Я всё устрою. Пока ты соберёшься, Ильдар может сделать новую рокировку, ещё глубже увести активы. Тебе надо обезопасить себя, Милана. Я могу это организовать. Быстро.

Его слова звучат логично, почти благородно. Но меня снова окатывает тот самый холодок: всё слишком просто, слишком заранее продумано. Он протягивает помощь так, будто давно держал её в рукаве.

— Мне надо время, — я стараюсь, чтобы голос звучал твёрже. — И, честно, я хочу решать сама. Не обижайся.

Максим откидывается, под маской мягкости на миг мелькает тень досады. Почти сразу он снова улыбается. Идеальная трансформация хамелеона.

— Конечно, выбор за тобой. — Он поднимает ладони, будто сдаётся. — Я просто рядом. С жильём помогу, с управляющим — найду лучшего. С любой юридической поддержкой тоже. Тебе не обязательно делать всё одной.

«Тебе не обязательно» звучит, как «ты не справишься без меня». А у меня вдруг вспыхивает упрямое желание доказать обратное. Я медленно встаю из-за стола, забираю пустой бокал.

— Спасибо за заботу, Макс. Правда. Но мне нужно немного тишины, чтобы всё обдумать.

— Как скажешь, — он кивает, и в голосе снова тёплая вежливость. Только в темнеющих глазах я улавливаю то самое хищное ожидание: ещё шаг, и сеть захлопнется.

В ванной, закрыв за собой дверь, я прижимаюсь лбом к прохладному кафелю. Он хочет, чтобы я опиралась только на него. Чтобы стала зависима — эмоционально, юридически, финансово. Максиму выгодно моё бегство и моя слабость.

Но я слабеть не собираюсь.

Предательство Ильдара ранит до крови, но оно же оттачивает сталь внутри. Никто больше не будет распоряжаться мной и моими решениями. Ни Ильдар — своим коварством, ни Максим — своей «заботой».

Я вытираю слёзы, выпрямляюсь и шепчу отражению:

— Сначала жильё. Потом управляющий. Потом план на жизнь.