24 глава

Квартиру я нахожу быстро. Запросы у меня скромные: одна комната, небольшая кухня, ничего лишнего. Просто угол, где можно перевести дух, закрыться от всего мира и хоть немного почувствовать контроль над собственной жизнью. Конечно, хотелось красивого ремонта, света, воздуха, и чтобы вид из окна открывался не бетонный забор, а на что-то настоящее, живое.

Мое желание исполнилось, почти чудом. С пятой попытки нашлась квартира недалеко от парка. Тихий район, свежий воздух, магазины, аптеки — всё под рукой. И главное — место, где не нужен автомобиль, где можно исчезнуть с радаров. Где никто не будет смотреть с сочувствием или скрытым упрёком, и тем более с намёками на “помощь” с обязательствами.

Самое важное, квартира оказалась достаточно далеко от квартиры Максима. Не на другом конце города, но на безопасном от него расстоянии. Он, к слову, палки в колёса не ставил. Наоборот, любезно, сдержанно, почти заботливо катал меня по квартирам. Заезжал вовремя, открывал двери, давал советы, оставался на расстоянии.

И всё равно… внутри каждый его жест вызывал напряжение. Слишком выверенно, слишком гладко. Словно он заранее знал, какую квартиру я выберу, и просто ждал, когда я озвучу решение. Как будто давал свободу выбора, но контролировал траекторию моего падения. Он всё ещё рядом. Слишком рядом. Но теперь у меня есть двери, которые я могу закрыть. И замок, ключ которого только у меня в руках.

— Тут мило, — Максим подходит к окну, замирает перед ним, слегка щурясь от света. — Атмосферно.

— Главное, что всё для жизни есть, — отвечаю спокойно, раскладывая продукты по полкам. Двигаюсь медленно, продуманно, будто стараюсь оттянуть момент, когда придётся сесть и поговорить. Краем глаза слежу за ним — и с каждой минутой всё острее чувствую: он ведёт себя не как гость. Не как друг, предложивший крышу над головой на пару дней. А как человек, уверенный в своём праве быть рядом. Хозяин. Помощник. Спаситель. И это ощущение разрастается во мне раздражением, будто заноза под кожей, которую не видно, но больно при каждом движении.

Почему я так на него реагирую? Ведь он внимателен. Не лезет с расспросами. Не давит. Не осуждает. Но… где-то внутри всё равно не покидает странное, липкое ощущение, что передо мной хамелеон. Лицо — одно, мысли — совсем другие. Словно за его теплотой прячется что-то ещё, невидимое, чужое. И нет ни одного реального повода думать так. Только интуиция. Только лёгкий холод в спине, когда он слишком долго молчит.

— А что по поводу брака? — вдруг спрашивает Максим, разворачиваясь ко мне. Облокачивается на подоконник, скрещивает руки на груди. Смотрит прямо, не отводит взгляда. — У меня есть хороший адвокат на примете. Он поможет даже выбить из Салиховича компенсацию за моральный ущерб.

Я замираю на полпути к шкафчику. Его слова звучат буднично, почти деловито, но за ними угадывается слишком многое. Слишком быстро он перешёл к теме развода. Словно давно уже считал мой брак делом закрытым. Словно ждал, когда я устану бороться, и можно будет поставить жирную точку, не спросив, хочу ли я этого.

— Мне нужно привести мысли в порядок, потом встретиться с Ильдаром и мирно всё решить. Думаю, мы обойдёмся без скандалов и разборок. По сути, нам нечего делить. Дорога? — задумываюсь, на секунду застывая с пакетом муки в руке. — Эта малость. Хорошо, что не весь завод забрал. Буду постепенно вникать в вопросы бизнеса, разбираться, думать, как завод вывести в топ в своей сфере.

Максим опирается плечом о стену, наблюдая за мной с прищуром. Этакий хищник, сидящий в кустах и наблюдающий за жертвой.

— Меня уволишь? — с иронией спрашивает он, выгибая бровь. — Или оставишь, позволишь участвовать вместе с тобой?

Я улыбаюсь — автоматически, по привычке. Но внутри что-то щёлкает. Его слова звучат просто, будто дружеская шутка. Но под поверхностью, совсем другой смысл. Вопрос звучит, как попытка утвердиться. Заявить права. Остаться не просто в бизнесе… а в моей жизни. Как будто он ждёт моего разрешения быть рядом. Всегда. И не как коллега.

Это ощущение снова возвращается — холодок под кожей, тревожный звоночек, будто что-то не так, а я ещё не понимаю, что именно. Он ведь добрый, заботливый, всегда рядом… Почему тогда мне хочется держать дистанцию?

— Я буду рада твоей поддержке, — говорю мягко, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Ты лучше меня разбираешься в делах завода. Работаешь там, держишь руку на пульсе. Без тебя будет трудно.

Максиму кто-то присылает сообщение. Он мельком смотрит на экран, хмурится и вдруг резко говорит:

— Прости, мне нужно бежать. Срочные дела, — кидает на ходу, застегивая куртку.

— Конечно, — делаю вид, что немного расстроена. — Надеялась, что хоть чаю попьём.

Он улыбается, быстро целует меня в висок. Слишком по-домашнему, слишком свободно. И уже через минуту за ним закрывается дверь.

Я застываю на месте. Потом медленно выдыхаю. Облегчённо. Он меня знатно напрягает. Это не объяснить словами. Вроде бы всё правильно, всё чутко, всё в рамках приличий. Он рядом, он помогает, он заботится. Но есть чувство, будто он каждую минуту сканирует меня, подбирает ключи. Не ко входной двери, а к голове. К сердцу. К воле.

Если бы не моя зависимость от его знаний по заводу, я бы давно свела к минимуму наши встречи. Но увы. Придётся сталкиваться. Придётся быть начеку. И главное, держать дистанцию. Жёстко, чётко, без намёков на личное. Потому что он, как вода. Протекает туда, где его не ждут. Пересекает границы, которые я даже не успеваю очертить.

Он не просит, он ставит перед фактом. Не предлагает — навязывает. А я будто обязана принимать это как норму. В другой ситуации его забота и попытки решить за меня все проблемы, возможно, тронули бы. Даже растрогали. Но сейчас… они вызывают тревогу. Слишком настойчиво. Слишком планомерно. Слишком по сценарию, который пишу не я.

Я пытаюсь вспомнить, что вообще знаю о Максиме. Мы знакомы не первый год, он был рядом в самые разные периоды моей жизни. Заботливый, вежливый, уверенный в себе. Казалось бы — надёжное плечо, на которое можно опереться. Но чем ближе он становится, тем больше вопросов возникает.

Помню, что папа его не очень уважал. Говорил о нём сдержанно, без особого тепла. Однажды, бросив вскользь фразу, назвал его лицемером и игроком на два фронта. Тогда я не придала этим словам значения. Максим всегда вел себя лояльно, со мной внимательно, даже преданно. Что именно не устраивало папу, так и осталось загадкой. Может, он видел то, что я ещё не замечаю?

Иногда я пытаюсь разложить в уме все наши с Максимом разговоры, жесты, взгляды, будто собираю пазл, в котором не хватает ключевого фрагмента. Он рядом, всегда вовремя, всегда с нужными словами. Но за этой предусмотрительностью будто скрывается что-то иное. Непроявленное. Прикрытое маской. Словно он знает, куда меня ведёт, а я — нет.

Чтобы не погрузиться в грустные размышления и вязкие воспоминания, я быстро навожу порядок на кухне. Монотонные движения помогают успокоить мысли. Затем устраиваюсь у окна, за небольшим столом, где в хаотичном порядке разложены мои рисунки, карандаши, клочки тканей, пуговицы, кусочки фурнитуры. Здесь — моя тихая гавань, единственное место, где всё зависит только от меня.

Мне нравится то, над чем сейчас работаю. Эта коллекция получается особенной. В ней нет шаблонов, нет ничего наспех. Только чувства, только я и то, что рождается изнутри. Каждая деталь, будто продолжение моей души, отражение моего состояния. И, несмотря на всё происходящее, я чувствую в этих вещах тепло. Коллекция обещает быть неповторимой, оригинальной и, возможно, востребованной. Потому что каждый комплект создан с любовью. С верой, что я всё еще могу строить своё, пусть и в новом мире, без иллюзий и без прежней наивности.

Смотрю на часы. Вздыхаю и потягиваюсь, откладывая в сторону карандаш. Пора спать. День вымотал, а завтра ждет еще один сложный, почти вязкий по ощущениям. Придется вплотную заняться заводом, и это уже само по себе морально выматывает. Но за этим тянется еще один, куда более болезненный вопрос: Ильдар.

Максим ненавязчиво, но регулярно подталкивает меня к разводу. Логически он прав. Всё указывает на то, что так будет лучше: проще, правильнее, безопаснее. Но всякий раз, когда я представляю, как ставлю точку, выхожу из этого брака окончательно, внутри что-то кричит в протесте. Будто бы мне говорят: "Мы должны ампутировать тебе ногу. Есть подозрение на заражение. Но это не точно."

Как вообще забыть Ильдара? Как стереть его из памяти, если он всё еще живёт где-то в моем сердце? Пусть в крохотной клетке, пусть под замком, но он там. И этот факт делает даже самую правильную идею казнью.

Встаю, зевая, и иду на кухню. Включаю чайник. Перед сном непременно выпью мятного чая, чтобы хоть немного успокоить мысли. Потом направляюсь в ванную, смыть день с себя. Теплая вода ласково стекает по коже, будто стирая тревогу, напряжение, все лишнее. Я вытираюсь, неспешно наношу крем на лицо, разглядываю себя в зеркале: уставшие глаза, тонкая линия губ, чужое выражение. Не узнаю себя. Переодеваюсь в мягкую пижаму и, уже почти зевая, выхожу из ванной.

И тут глухой стук. Я замираю. Сердце тут же подскакивает к горлу и начинает бешено стучать, в унисон с гулом в ушах. Медленно, почти неслышно подхожу к двери. На цыпочках, как будто каждый шаг может выдать моё присутствие. Припадаю к дверному глазку. И у меня подкашиваются колени.

Он. Ильдар. Стоит по ту сторону двери. Как будто не было предательства. Как будто всё, что было между нами живо. И я, как дурра, спешно щелкаю замками, распахивая дверь.

— Ты быстро меня нашёл, — выпаливаю, скрещивая руки на груди, будто пытаюсь удержать себя от того, чтобы шагнуть навстречу.

Он молчит, смотрит внимательно, и в его взгляде что-то усталое, но упорное. Уголки губ опущены, под глазами лёгкая тень. Выглядит как человек, который много думал, долго летел, и слишком много чувств в себе сжимал. Элегантный, как всегда: костюм цвета чёрного кофе сидит идеально, начищенные ботинки блестят, рядом у ног чемодан на колесиках.

— Ты одна? — спрашивает, и в голосе нет агрессии, только ровное, сосредоточенное внимание.

— С дублёром, — парирую я с лёгкой усмешкой, пытаясь не выдать дрожь в голосе.

— Тогда познакомимся, — сухо отзывается, и прежде чем я успеваю что-то сказать, уверенно переступает порог.

Я вынуждена отступить. Он уже внутри. Снимает обувь, расстёгивает пуговицы на пиджаке, как будто вернулся домой, а не вторгся в мой хрупкий, только что выстроенный мир. Спокойно, не спеша, направляется в сторону кухни.

Я послушно следую за ним. В груди всё горит — от обиды, от нежности, от его запаха, который я узнала бы среди тысячи. Я безумно рада его видеть. И одновременно безумно злюсь на себя за это. За то, что не забыла. За то, что скучала. За то, что всё ещё люблю.

Ильдара обнаруживаю у своего рабочего стола. Он не шумит, не копается в вещах, просто внимательно и с интересом рассматривает эскизы, разложенные мной ещё днём. Его пальцы касаются бумаги бережно, как будто боится испортить. Он не делает резких движений, но его присутствие всё равно заполняет пространство слишком плотно.

Я иду на кухню, ставлю чайник, достаю мяту, украдкой поглядываю на него через плечо. Он снимает пиджак и аккуратно вешает его на спинку стула. Потом расстёгивает манжеты и закатывает рукава рубашки. Знакомое до боли движение, от которого по спине бегут мурашки. В нём всё по-прежнему безупречно: и осанка, и контроль, и способ, которым он держится — сдержанно, по-мужски уверенно.

Я наливаю чай, ставлю перед ним кружку. Он уже сел на стул, удобно устроившись за маленьким кухонным столом, как будто за своим, и я снова ощущаю, как стремительно рушится тот крохотный остров свободы, что я так упорно строила.

Сажусь напротив. Обхватываю свою кружку обеими руками, будто она мой якорь, единственное, что может удержать в этом волнующем, тревожном море чувств. Не поднимать глаз. Не поддаваться. Не выдать дрожь внутри.

Но мы здесь. Вдвоём. В квартире, где его быть не должно. И чашка не спасение, а слабая защита от всего, что между нами ещё не проговорено.

— Я не буду спрашивать, что произошло дома, пока я был в отъезде. Раз ты убежала, значит, на это были веские причины, — говорит Ильдар ровным голосом, не обвиняя, не требуя. — Ты не из тех, кто уходит по пустякам. Немного подумав, пришёл к выводу, что ты узнала про железку. Да, это моя ошибка, что не ввёл тебя в курс. Но так… нужно было.

— Иначе что? — я выгибаю бровь, старательно наскребаю в себе остатки злости, будто пыль со шкафа, мелкая, но такая въедливая. — Максим сказал, что железка теперь официально твоя. Без возврата. Без обсуждений.

— Максим сказал… — Ильдар хмыкает, берёт чашку, делает глоток, и морщится, обжигаясь. — А что он ещё сказал?

— Советовал развестись с тобой, — говорю тихо, будто это пустяк, незначительная реплика. Но в комнате повисает тишина, натянутая, как трос.

— А ты? — его голос мягкий, но с подводной тяжестью. В нём не просьба и не угроза, а что-то личное, глубоко спрятанное.

— А я думаю, — честно отвечаю, не отводя взгляда. Я не играю и не защищаюсь. Просто говорю правду.

— Я могу изменить твоё мнение? — Ильдар склоняет голову набок.

Его взгляд становится тёмным, пронзительным. Он скользит по моему лицу медленно, будто хочет прочитать всё между строчек, добраться до того, что я прячу даже от себя. И в этот момент я чувствую, как всё внутри сжимается в нерешительности, в предчувствии, в слабости, которую так не хочу признавать.

Я не хочу реагировать. Я должна быть холодной, независимой, расчётливой. Между должна и есть целая пропасть. Тело предательски трепещет, вспоминая каждое прикосновение, каждую ночь, каждый вздох рядом с ним.

Он встаёт из-за стола первым, обходит стол медленно, шаг за шагом, будто даёт время мне отступить, но я не срываюсь с места. Его пальцы легко касаются моего подбородка, поднимают моё лицо. В его взгляде нет злости, нет обиды. Только жгучее, неостывшее чувство, от которого у меня перехватывает дыхание.

— Ты ведь скучала, — шепчет он, почти не касаясь губами кожи, но я чувствую, будто прикосновение прошло насквозь.

— Я… — пытаюсь сказать, но не успеваю.

Он целует. Сначала медленно, будто проверяя, позволю ли. А потом резко, с натиском, с горькой жадностью человека, у которого вот-вот отнимут самое дорогое. Я хватаюсь за него, как за воздух, как за правду, как за то, что ни один из нас не может забыть, несмотря на всё.

Руки скользят под пижаму. Он мнет мою грудь, целует шею, ключицу, возвращается опять к губам, терзает их сладко. Подхватывает меня, усаживая к себе на талию, и несет в сторону кровати. Укладывает, нависает надо мной и спешно расстегивает рубашку, а я стаскиваю с себя верх пижамы, низ Ильдар уже сам снимает, широко разводя мои ноги в разные стороны. Его нетерпение обжигает и заставляет ерзать на простынях в томительном ожидании.

Он смотрит на меня, тяжело дыша, взгляд почти хищный, но в глубине всё тот же Ильдар: мой, родной, бесконечно близкий и пугающе незнакомый одновременно. В нём будто ломается что-то, все стены, за которыми он прятал свои чувства, рассыпаются в пыль.

— Я с ума схожу без тебя, — выдыхает он, скользя ладонями по моим бёдрам, словно запоминая заново, как я устроена, где дрожу, где цепенею.

Мгновение и он внутри, уверенно, властно. Я хватаюсь за его плечи, выгибаюсь, прижимаюсь бедрами. Нас качает в едином ритме. Он врывается в меня как в дом, в котором давно не был, но который всё ещё его. Мысли путаются. Вкус у нас общий — горький, как вина, сладкий, как прощение.

Он шепчет слова, которые не разбираю. В голове какая-та сладка вата. Этот секс, вовсе не секс, а будто борьба: за любовь, за нас, за право остаться. Безмолвно признается, так же что-то обещает. Когда всё заканчивается, он не отпускает, лишь крепче прижимает к себе. Молчит. Только наши сердца грохочут в груди.

— Я не позволю тебе уйти, — наконец произносит. — Мы справимся. Вместе. Ты слышишь? Я не отдам тебя никому. Даже тебе самой.

И в этот момент я понимаю, что даже если уйду, половина меня всё равно останется с ним. Люблю его.