ГЛАВА 9. Когда корона мешает

В тишине было хорошо слышно, как тикают часы. Старинные, одни из первых, что были сконструированы, возможно, даже до разлома. И до сих пор идут, и черные фигурные стрелки неторопливо перемещаются по перламутровому циферблату, а над ним также неторопливо вращаются фарфоровые фигурки крошечных танцовщиц в розовых платьицах.

Арман замер, сидя за письменным столом. В это прекрасное, солнечное, тихое утро. Вот так, уронив лицо в ладони, закрыв глаза — всего на несколько минут, но он же может себе позволить? Потому что вторая ночь практически без сна, и не потому, что ему не дают, а потому, что сам не может уснуть. Все мысли только о ней, о женщине, которая стала единственным ярким пятном в его жизни. Все прочее померкло, серлось и размазалось серостью одинаковых дней. И он посмел рискнуть этой драгоценностью, но не рассчитал. Прекрасный план рухнул, развалился безобразными комьями мокрой глины. А теперь вот… Что теперь? В ящичке из черного дерева — колба из каленого стекла, в которой сиротливо плавает сиреневый обрывок отпечатка Леоны Кьенн, тут же, рядом — ее компас некроманта, который выкупили у Мари, и круглая коробочка с завинчивающейся крышкой, где хранится пуговица Бранта, единственное, что удалось найти в обожженной изнутри комнате. Пуговица закатилась под кровать, за толстую ножку, и таким образом уцелела, только слоем пепла покрылась.

А Леоны рядом не было.

И внезапно Арман почувствовал, как сильно ее не хватает. Она… была такой доброй, такой чуткой. Никогда не встречал подобных, уж не при дворе, это точно. И еще Леона возвращала его к жизни, невзирая на то, что он должен был принести ей только смерть. Удивительная, за гранью понимания, доброта. Свет, в котором хочется утонуть и остаться навсегда.

Леоны не было рядом, а в груди зияла обожженная дыра. Порой Арману казалось, что еще чуть-чуть — и его собственный отпечаток вырвется из тела, понесется на поиски Леоны, и тогда он заставлял себя думать о том, что просто не имеет права умереть. Умереть, не исправив ошибку. Это ведь так просто, махнуть рукой всем живущим и переступить черту. Вот этого он себе не может позволить, точно… хотя бы до того момента, как Леона снова посмотрит на него, но уже не глазами обиженного ребенка, а глазами женщины, которая научилась ненавидеть.

Арман сидел с закрытыми глазами. Мысли беспорядочно и беспомощно толкались под стенками черепа. У него еще есть время, чтобы все упорядочить, разложить по полочкам… Но почему-то получается плохо. Надо думать о дате коронации — а в голову лезет то, как Сильен лично принес ему досье на Бранта… Как стало ясно, что Брант — родной дядюшка сбежавшей куколки и зеркальника-убицы в одном лице. Когда он поймает Бранта, им будет, о чем побеседовать наедине. Арману стало любопытно, как тихий и неинтересный Брант успел нанять магов, да и вообще, когда все это было задумано.

А еще… перед глазами постоянно мельтешил серый могильный камень без надписи. Старая гадина, судя по воспоминаниям, частенько туда ходила, куда чаще, чем к собственной нелюбимой дочери и к столь же нелюбимому сыну. Там было похоронено обезглавленное тело виконта Дорьер, который когда-то приглянулся Вечной королеве. Чего она туда ходила? Зачем? Исключительно, чтоб рассказать, как она будет править вечно, как воспользуется телом собственной дочери, а сын будет самым надежным, самым преданным… цепным псом. Глупо рассказывать все это камню и давно истлевшим останкам, но королева все равно это делала, испытывая при этом почти экстаз. Наверное, она просто была не в себе. Только умалишенный будет разговаривать с камнем и землей, воображая, что говорит с человеком, которого сама же и приказала казнить, обвинив в измене короне.

Арман, собственно, вместе с содержимым отпечатка драгоценной маменьки вспомнил и самого виконта. Тот был моложе королевы лет на десять, высокий, широкоплечий, с густыми вьющимися волосами и выразительными голубыми глазами. У Армана глаза темно-серые, неясно, от кого достались… Возможно, от кого-нибудь из родни очередного тела королевы. А в целом Арман похож на виконта. И Витта, несчастная Витта тоже…

Теперь у него было дел невпроворот. Сильен, конечно, поддерживал, но интуиция подсказывала, что он будет это делать ровно до тех пор, пока выгодно ему. Нужно было наводить порядок в армии, встречаться с послами других Вечных Владык, а таких до края мира по меньшей мере пятеро. Арман никогда не бывал в других королевствах, до них много дней полета, либо только через настроенный с той стороны портал, а Королева никогда не отпускала надолго. Поэтому, чтоб не ударить в грязь лицом перед послами, придется штудировать карты, записи министра Лефаржа, стопку пухлых журналов с пожелтевшей бумагой. А еще придется принимать тех, кто ранее был приближен к Ее Величеству. Любая корона всегда держится на старых и богатых семьях, которые ни в коем случае нельзя обижать, с которыми придется договариваться… Вечная королева договариваться не любила, она ухитрилась повернуть дела так, что все нужные люди запутались в ее паутине. Арман теперь и про каждого из этих "нужных" и оттого весьма несчастных, многое знал. Не знал, правда, что теперь с ними делать — отпустить или продолжать держать с невидимой удавкой на шее…

Королевство и милые особенности правления матушки обрушились на него подобно оползню и грозили погрести под собой. Более всего ему, конечно, хотелось все бросить — и убежать искать Леону. И точно так же он понимал, что гораздо больше шансов ее разыскать, пока корона на голове: можно все силы на это бросить, подключить лучших магов-поисковиков, лучших шпионов. Да, вот так, сидя на троне и дергая за невидимые ниточки, так, как это делала Вечная королева. Матушка, то есть.

Но потом, когда он Леону разыщет… Бог даст, живую… Что тогда?

Воображение отказывалось рисовать продолжение этой истории. Наверное, потому что Арман твердо знал: продолжения уже не будет. Такое не прощают. А он… ему не останется ничего иного, как отпустить своего солнечного зайчика, свою вольную птичку, потому что это будет самым лучшим, что он сможет для нее сделать. Не силой же удерживать?

И снова Арман нырял с головой в кипящую лаву сомнений. Он раз за разом убеждал себя в том, что Леона потеряна, даже если и найдется, а в душе все равно теплился огонек надежды. А вдруг простит? Ведь ее доброта безгранична, а он попытается объяснить…

Да что тут объяснять.

Чудовище всегда так и останется чудовищем. Все эти волшебные превращения в прекрасных принцев — сказки.

…Он вздрогнул, когда по коридору раздались торопливые шаги. Выпрямился, положил руки на столешницу, гладкую, ореховую. Никто не должен видеть будущего короля слабым, особенно, учитывая, насколько ненавидели льесса Линто.

Повернувшись, Арман увидел, что к нему спешит Сильен, изрядно встревоженный.

— Привезли. Привезли ее… Извольте, ваше величество, в серебряную спальню. Все, как вы и распорядились.

* * *

Почему именно туда? В "серебряную"?

Свои первые годы, до того злополучного падения, Витта провела именно там, и он надеялся… сам не знал, на что. Потому что, когда прибежал лекарь, и девочка наконец задышала, вдруг стало ясно, что уже ничего не будет по-прежнему. Тело, на которое Королева возлагала такие надежды, испортилось, причем непоправимо, где-то в голове — да так, что уже и придворный лекарь ничего не смог сделать. Сперва Арман думал, что, если бы Королева успела позвать мага Жизни, то, быть может… А потом сообразил, что даже его дар не помог бы. Да, он может заставить биться сердце — но только когда прошло совсем немного времени с момента его остановки. А мозг умирает слишком быстро, что и произошло с Виттой. Магия, увы, не всесильна.

Серебряная спальня располагалась в удаленном крыле дворца, подальше от шума и суеты придворных, от совещаний, от приемов и балов. То крыло вдавалось в старый яблоневый сад, и поэму в спальне всегда было немного темно — оттого, что деревья загораживал свет. Но зато, если распахнуть окно, в комнате становилось свежо, и всегда пахло зеленью и яблоками, и были слышны шум листвы и чириканье птиц. А зимой, когда листья все-таки опадали, все равно можно было смотреть на зеленую траву. На королевском ярусе всегда тепло.

Когда Арман дошел до серебряной спальни, у входа уже стояли навытяжку часовые. Они отдали честь, Арман кивнул в ответ и толкнул белые створки. Стоя на пороге, быстро огляделся, оценивая обстановку: стены, оклеенные серебристыми шелковыми обоями, широкая кровать с массивным изголовьем и изножьем, рядом — незнакомая женщина… Сиделка, которая провела рядом с Виттой все эти годы. А сама Витта?

Затаив дыхание, Арман медленно двинулся вперед. Глубоко в груди все еще тлел огонек надежды: может быть, что-то еще можно исправить? Он ведь теперь король, в его распоряжении лучшие, самые лучшие…

"И все это было у королевы. Но все равно не помогло".

Шаг, еще шаг.

Сиделка при виде Армана порскнула в сторону, умудряясь при этом кланяться, но он даже не смотрел. Все внимание приковало к себе бледное, слегка одутловатое лицо на фоне большой белой подушки.

Витта…

Так вот, оказывается, какая ты на самом деле. И уже только то, что ты есть — это хорошо, это нечто вроде оправдания перед Леоной. Мол, сестра все же существовала. Только вот в каком состоянии?

Он остановился рядом с кроватью. Витта лежала неподвижно, глядела куда-то в потолок, и ее взгляд даже не дернулся в сторону Армана. А он все рассматривал… И как-то стало понятно, что магвизор, конечно, не мог показывать человека, которого не существует, но зато мог сколь угодно приукрасить этого человека.

В магвизоре Витта была красивой взрослой женщиной с пышными черными волосами. Она была похожа на самого Армана… Да и эта, настоящая Витта тоже была похожа, но, но…

Опухшее, отекшее лицо. Волосы острижены так коротко, что кожа просвечивает. И этот страшный, пустой взгляд. И приоткрытый рот, из уголка тянется блестящая дорожка слюны.

Но все-таки вот она, Витта. Арман вдруг подумал, что их мать была до безумия жестока, оставив Витте такую вот жизнь. Легко казнила их отца, а девочку-растение оставила. Почему? Уже привычно порылся в том, что видел. Ага, надеялась, что когда-нибудь еще вылечит, какие-то там слухи о возможностях тварей из Тени… Но так ничего и не получилось.

Арман огляделся в поисках стула, подвинул его ближе к кровати и сел, все еще глядя на неподвижное лицо.

— Витта, — позвал тихонько.

Чего ждал? Наверное, что хотя бы посмотрит…

Но взгляд Витты по-прежнему упирался куда-то в потолок. Арман молча взял ее руку, свободно лежащую вдоль тела поверх покрывала — все равно, что взял шарнирную руку куклы. Совершенно безвольная, неподвижная. Женщина-цветок…

— Она всегда такая? — наконец нашел в себе силы повернуться к сиделке.

— Всегда, всегда тихая, моя ласточка, — закивала торопливо женщина, — иногда только капризничает, кашку глотать не хочет. Но я уж… как-нибудь да кормлю. Голодной не бывает.

Арман вздохнул. Сиделка, видимо, боялась его как огня, так и застыла, согнувшись в поклоне. Она была не молодой, волосы прибраны под накрахмаленный чепец. Арман обратил внимание на увитые вспухшими венами руки. Руки, привычные к тому, чтобы приподнимать и ворочать с боку на бок тяжелую Витту.

— Подойдите, — сказал он.

— Ваше величество, — женщина приблизилась, а затем бухнулась на колени, — я делала все, что мне говорили… Не велите казнить.

— За что вас казнить, льесса, — пробормотал он, — всю жизнь, считай, с ней просидели.

— Так ведь…

— Если готовы и дальше работать, оставайтесь здесь.

— Спасибо, ваше величество, спасибо, непременно останусь. Это великая честь, служить здесь…

Внезапно он ощутил такую тоскливую пустоту в душе, что хоть вой. Почему все так? Он ведь… пытался. Надеялся. И, выходит, впустую: все, о чем узнал — только то, что Витта действительно жива. Но нужно ли жить так?

Арман все еще держал неподвижную, мягкую и теплую руку в своих руках. Невыразимо хотелось поговорить с Виттой, рассказать ей, как дорого она ему стоила. Но что толку, если она находится в своем уютном и непонятном для других мирке?

Все же он пожал ее безвольные пальцы и тихо сказал:

— Ну, вот. Добро пожаловать домой, Витта. Теперь я буду о тебе заботиться… было бы здорово, если бы ты понимала, как много мне пришлось отдать за то, чтобы ты была со мной, здесь. Но ты не поймешь.

Аккуратно положил руку Витты поверх покрывала.

— Оставайтесь, — это сказал уже сиделке, — вас разместят здесь со всеми удобствами. Все нужное купят.

В светлых глазах сиделки вспыхнуло любопытство. Похоже, ей чрезвычайно хотелось узнать, кем приходится ее пациентка самому королю, но… конечно же, спросить она не посмела.

Арман посидел еще несколько минут, но смотреть на Витту было просто больно, и от этой боли просыпалась злость — на самого себя, на судьбу, что разложила карты именно так, на королеву, у которой жажда бессмертия застлала все, что еще могло сделать ее человеком…

Он кивнул сиделке и пошел прочь, в душе надеясь, что Витта хотя бы звук какой-нибудь исторгнет. Ну хоть промычит что-то. Но нет. Ласточка лежала очень тихо и, похоже, совершенно не осознавала ни себя, ни то, что ее окружало.

…В коридоре его нагнал старый Меркл. Ну, как нагнал? Арман услышал, как он кожаными подошвами, подбитыми медными гвоздиками, топает по полу, и специально остановился, чтобы дождаться.

Меркл… старина Меркл.

Все тот же неизменный венчик совершенно седых волос, легких, как пух одуванчика, очки с толстыми линзами в массивной роговой оправе.

— Ваше величество, — старик запыхался, — ваше величество, вы уж простите… да, простите старого. Не мог я рассказать все, как было.

— Сняли заклинание? — поинтересовался Арман.

— Сняли, как есть… Льесс Сильен приводил менталиста, одного из лучших. Чужое-то заклинание нелегко снять, так вот…

— Второй раз не ты сломал Оракула? — все же спросил Арман, глядя на Меркла сверху вниз.

— Нет, — старик вздохнул, — я делал то, что вы мне говорили, ваше величество.

— То есть, зная, что я могу быть королем по праву наследования, ты все равно был готов чинить Оракула, чтоб вернуть королеву?

Меркл вздохнул и посмотрел так пронзительно жалко, что Арману даже стало немного стыдно. Зачем трепать старика? Ему и без того досталось уже.

— Вы могли быть королем, да, — тихо сказал Меркл, — но вы же не хотели. Именно вы желали вернуть Королеву, и я догадываюсь, почему… Да и невелико счастье, застрять на троне. Только и смотри, как бы тебя не съели. Матушка ваша вон какими методами пользовалась, чтобы всех усмирить. А вы готовы на подобное?

— С одним точно соглашусь, — ответил Арман, — я бы сейчас совсем другим занялся.

А про себя добавил — перерыл бы уже весь королевский ярус, но Леону нашел.

— Я вот что хочу сказать, ваше величество, — снова заговорил Меркл, почему-то оглядываясь по сторонам, как будто опасался, что их разговор кто-нибудь подслушает, — вы сестру привезли, так? Я… сделаю вам артефакты парные, чтоб вы всегда могли знать, что она чувствует, что она жива. Хотите такие?

Арман пожал плечами.

— А что она может чувствовать, Меркл? Она лежит… как срезанный цветок. Смотреть страшно.

— Вы будете хотя бы знать, чувствует ли она боль, — прошептал механик, — и если вы поймете, что боль постоянно с ней, то… возможно, вы примете мудрое решение. К тому же, — тут он как будто повеселел, — вы, вон, и так носите на шее амулетик, уж не знаю, откуда он у вас. Будет еще один, какая разница?

Арман неосознанно накрыл ладонью маленькую плетенку, которую ему подарила Леона. Этот прямоугольник из матерчатых узелков почему-то казался ему дороже всех бриллиантов в сокровищнице.

"Запишу в завещании, чтоб и похоронили в нем же", — мелькнула горькая мысль.

Хоть так, но Леона будет рядом.

А Меркл стоял, смотрел просительно, и Арман сдался.

— Хорошо, делай. Надеюсь, что эти твои парные амулеты будут работать как должно… А не так, как Оракул после ремонта.

— Чинил я его, чинил, клянусь.

— Верю, — Арман усмехнулся.

Какая разница? Уже все равно, чинил или только делал вид. Обратно не провернуть.

— Тогда я поспешу, ваше величество, — Меркл хитренько улыбнулся, — не беспокойтесь, вы останетесь довольны стариком.

И, раскланявшись, Меркл засеменил прочь. Арман долго смотрел ему вслед, до того момента, как Меркл свернул и исчез из виду. А потом пробормотал:

— Я всегда был тобой доволен… друг. Единственный мой старый друг.

* * *

Поисковые заклинания всегда давались Арману плохо, хоть он и старался, как мог: покупал учебники, выбирал лучшие компоненты. Но, верно, все дело в том, что он был оборотнем: не слишком глубокий специалист весьма широкого охвата. Оборотню никогда не достичь высот магии, какие доступны магам с одним даром. Порой Арману даже казалось, что и его собственный дар Жизни ослабевает оттого, что перевоплощается.

Для построения поискового заклинания, нацеленного на Бранта, Арман выбрал удаленную от дворцовой суеты гостиную на втором этаже, самую светлую. Он приказал вынести оттуда всю мебель, и пока гвардейцы вытаскивали из дверей тяжелые ореховые стулья, стол, оттоманки, Арман принял модификаторы поисковика, сходил за пуговицей, цветными мелками, кипарисовыми щепками, мешочком сушеной и перетертой пижмы, медными кубиками, толстыми линзами, выточенными из кварца… В общем, собрал все необходимое.

Потом он заперся в пустой комнате и несколько часов ползал на четвереньках, вычерчивая сложные многолучевые звезды, расставляя в узлах необходимые ингредиенты. Он заставлял себя не думать о Леоне, потому что тогда попросту бы сел посреди начерченных фигур и расплакался, как маленький. У него было такое чувство, что совсем не осталось сил, чтобы двигаться дальше, что-то делать. Сил не осталось… Но нужно было как-то шевелиться, искать свою украденную любовь. В том, что Брант и Эрика придерживают Леону как заложницу, сомнений не оставалось.

Арман заставлял себя думать о делах. О том, что, к сожалению, Витта так и останется сломанным цветком до конца своих дней. О том, что вечером необходимо переговорить с послом королевства Ррух, что в неделе пути от крайней земли этого королевства. Хорошо, что никто не оспаривал право Армана на трон, все приняли это как данность.

А еще Арман пытался понять, насколько сильно он ненавидит дворец, чтобы рискнуть — и остаться в нем. У него была возможность назначить Сильена регентом, а самому уехать, да хоть и в другое королевство. Герцог Саторийский мог себе позволить многое, и в особняке, тщательно припрятанная, ждала своего часа шкатулка с драгоценными камнями.

Арман даже позволил себе немного помечтать о том, что они смогут уехать с Леоной, что она его простит. Но затем подумал, что, будучи королем, он сможет сделать немало: например, улучшить сообщение и торговые пути с серединными ярусами, построить крепости на ярусах нижних, куда нет-нет, да лезут твари из Тени. Он мог бы разобраться с тем, а что же собой представляют и сами Тени, о которых периодически подумывала королева, причем думала она о них как о существах очень разумных и… как будто бы близких к людям. Возможно, Арман попросту не знал многое из того, что тянулось за Вечной королевой из глубины веков.

Так что, выходит, все еще был смысл в том, чтобы возложить на себя бремя правления и остаться.

А еще Арман узнал, что до сих пор жива мать виконта Дорьер, то есть — его бабушка. Сильен рассказал ему, что Алареза Дорьер живет на королевском ярусе, но на земле, граничащей с королевской. Живет уединенно, в небольшом поместье неподалеку от города Верфена, и при ней нет никого, кроме прислуги, потому что муж умер давно, и единственный сын был казнен за измену короне. Внезапно Арману, который всегда считал себя сиротой, захотелось повидать старую льессу и, быть может, даже рассказать, кем он ей приходится. Это стало бы для нее утешением, а для него, возможно, обретением какой-никакой, но семьи.

Покончив с построением базовой структуры для заклинания, Арман извлек из кармана коробочку с пуговицей Бранта, аккуратно, стараясь лишний раз не прикасаться, уложил ее в центр построений. Пуговица изрядно обгорела, но хотелось верить, что сохранила на себе следы предателя. Арман выпрямился, стал в фокусе заклинания. Усилием воли выкинул из головы все, что не касалось магии поиска. Если все сработает, он получит путеводную нить, которая будет прикреплена к Бранту, а там, где Брант — пожалуй, там и до Леоны недалеко.

Арман прикрыл на миг глаза, сосредоточившись на измененной силе, на этот раз — магии поиска. Она свернулась в груди холодным ужиком, стоило только тронуть — брызнула каплями во все стороны, легкой дымкой мгновенно впиталась в структуру, и потекла, меняя цвет по начерченным линиям, от компонента к компоненту, играя всеми цветами радуги, да так ярко, что Арману пришлось щуриться. Дальше… должно было начаться самое интересное. Он ждал этого, и потому не дрогнул, когда его приподняло над полом, как следует тряхнуло — так, что зубы клацнули, завертело. Сила, разливаясь по ткани мира, выискивала направление, искала, за что зацепиться… Повороты замедлились, и Арман принялся дышать глубоко и часто, потому что от такого суматошного мельтешения его попросту затошнило. Магия поиска, инициированная заклинанием, растеклась по сущему тончайшей пленочкой. По идее, уже должна была найти, сформировать крючок, зацепиться… И ничего не произошло. Ни-че-го. Арман чувствовал, что сила так и плавает поверх материального мира, время от времени берясь едва заметной и совершенно беспомощной рябью.

— Ах ты, сукин сын, — выдохнул в сердцах Арман.

Все происходящее означало только то, что Брант соорудил огораживающий купол, за который заклинание поиска не проникало. Впору завыть.

Арман, тихо скрежеща зубами, дождался, когда заклинание его отпустит, но как только подошвы коснулись пола, рванул к двери, а оттуда, бегом — в королевское крыло, искать Сильена.

Мар обнаружился в своем кабинете за разбором документов Вечной королевы. Однако, увидев Армана, сразу же вскочил, пошел навстречу.

— Ваше величество? Что случилось?

— Сильен, — выдохнул Арман, — найди мне двух магов-поисковиков. Самых лучших. Предатель Брант, судя по всему, под защитным куполом. Но я настроил на него заклинание, и рано или поздно старый лис из-под купола покажется. Я хочу — слышишь? — я приказываю… чтобы два поисковика держали заклинание постоянно, сменяя друг друга.

Сильен лишь бровь приподнял и совершенно спокойно поинтересовался:

— Ваше величество… вам так нужен Брант? Я не думаю, что он ставит себе целью убийство нового короля.

У Армана на языке так и вертелось, что плевать он хотел на Бранта и Эрику, что на самом деле он ищет Леону Кьенн, и как только найдет, сделает все возможное и невозможное, чтобы она его простила и вышла замуж, но… Что-то такое мелькнуло все же на лице Сильена, что-то, похожее на легкое разочарование… И Арман, улыбнувшись, ответил:

— Скажем так, у меня с ним личные счеты.

— Как пожелаете, ваше величество, — Сильен обозначил поклон, — через час два поисковика будут перед вами.

— Вот и ладно, — сказал Арман, подпустив в голос добродушия, — что там у нас на сегодня?

— Через три часа прием посла из Ррух. Я вот как раз перебираю переписку Королевы с Гельером Вечным… Не желаете взглянуть?

Конечно же, Арман желал.

И это тоже заняло некоторое время.

Позже он раздал указания поисковикам, принял посла, долго с ним беседовал, до глубокой ночи, и лег спать совершенно выжатым. Ему снилась Леона, но почему-то не взрослой, а маленькой шестилетней девчушкой. Она сидела на стульчике в темной комнате, плакала и звала маму, а Арман бился в окно, колотил изо всех сил руками — и ничего не мог сделать. Горький плач так и стоял в ушах, даже когда он проснулся.

Потом пришел Меркл, принес сделанные амулеты, маленькие, но тяжелые, потому что из латунных и каменных пластин. Амулеты были в самом деле парными, на витых кожаных шнурах. Арман сразу надел один, а второй пришлось отнести Витте и одевать ей на шею при помощи сиделки, потому что всегда тихая Витта отчего-то принялась вредничать и все пыталась сбросить с себя амулет. Насилу успокоили, сиделка влила ей в рот ложку какой-то настойки.

— Странно все это, ваше величество, — посетовала женщина, — моя ласточка обычно себя так не ведет…

Арман задумчиво потеребил свой амулет и ничего не сказал. От амулета по коже расходилось тепло, приятное такое… Чтобы это могло означать? Он не знал. Возможно, что Витте на самом деле было не так уж и плохо в ее замкнутом, отгороженном от всех мирке?

Он посмотрел на Витту, которая от принятой настойки почти уснула. Знать бы, может она думать? Понимает ли, где находится? Арман осторожно взял сестру за руку, и она даже не вздрогнула, как будто и не поняла, что к ней прикоснулись.

— Витта, — позвал тихо, уже ни на что не надеясь, но прислушиваясь к собственным ощущениям.

Амулет Меркла… Ну хоть что-то можно почувствовать?

Ничего. Снова ничего. Все то же равномерное тепло по коже, и усталость, опустошение в душе.

— Следи за ней хорошенько, — на прощание сказал Арман сиделке и вышел прочь.

Наверное, он слишком устал, потому что вдруг начало казаться, что Меркл сделал вовсе не то, что обещал… Но — во имя господа — чего можно хотеть от несчастной Витты? А если не доверять больше Мерклу, так что ж его, в пыточную? Единственного старого друга?

— Ваше величество, — его догнал Сильен, бодрый и свежий, как огурчик с грядки, — ваше величество, вот тут… надо бы подписать несколько важных приказов. Как вы и просили, я подготовил… Насчет сообщения между ярусами.

Арман с трудом встряхнулся. Нет-нет, Мерклу все-таки нужно доверять, ведь он рядом всю жизнь, а молчал оттого, что Королева наложила заклинание…

— Пойдем, я почитаю.

И они пошли в рабочий кабинет. Нужно было заниматься делами, потому что Арман Линто стал королем. К сожалению, его никто не спрашивал, хочет ли он, готов ли. И часы полетели, сливаясь в дни. А маги-поисковики по-прежнему утыкались в барьер, который заклинание не могло преодолеть, и Арман так и не узнал, где прячется Брант.

* * *

Порой Арману казалось, что его посадили в стеклянную бутылку, натолкали поверх блестящей мишуры, а горлышко заткнули пробкой, чтоб не сбежал. Дворец — воздушный, со множеством окон, дверей, входов и выходов вдруг стал местом, откуда не выбраться, как ни дергайся, как ни бейся головой в стекло. Каждый раз, как Арман планировал заняться поисками лично, обязательно находились неотложные дела, которые нельзя было перенести или отменить. Да и вообще, видано ли, чтоб король шлялся неведомо где, оставив корону на подушке из синего бархата?

— Вы предпринимаете все, что можно, — успокаивал Сильен, несколько фамильярно похлопывая по плечу, — посмотрите, маги поддерживают активированное заклинание поиска. Если ваш секретарь объявится вне купола, они сразу засекут его местоположение, и сразу же вам доложат. Не стоит переживать.

— Вдруг с ней… что-нибудь случится? Вдруг они ее убьют?

Арман задавал этот вопрос раз за разом, и ему было наплевать, что Сильен уже морщится от упоминания о Леоне Кьенн.

— Не убьют, не беспокойтесь, — отвечал Первый министр, — полагаю, они держат льессу Риквейл в заложниках именно для того, чтобы выторговать у вас помилование, когда у них уже не будет возможности отсиживаться.

— Кьенн, — сквозь зубы поправил Арман, — маркизы Риквейл больше нет, она умерла…

И невольно добавил про себя: я ее убил. Ну а как иначе?

По ночам по-прежнему не спалось. Когда Арман вечером не принимал снотворное снадобье, то почти до утра бродил под запертыми дверями, за которыми денно и нощно несли караул маги-поисковики. Ему казалось — вот, еще чуть-чуть, и раздастся торжествующий крик. Но все было тихо, как в могиле.

— Вы себя загубите, — ворчал Сильен, — сколько можно? Да в конце концов, далась вам эта льесса. Ну что такого она для вас сделала, чтоб так изводиться?

Арман не отвечал, а сам думал о том, что Леона спасла ему жизнь, не единожды. А еще показала, как это, когда от одного взгляда сердце бьется быстрее, когда хочется простых прикосновений, ощущать рядом, знать, что это не рядовая интрижка, которая забудется через пару дней. Сильен недовольно поджимал губы. Арман понимал, что он хотел бы видеть короля совсем другим — сильным, волевым… хотя, собственно, на людях именно таким король и был. О том, что у Армана неспокойно на душе, знали только трое: Сильен, Меркл и Витта, которой он иногда рассказывал о том, что чувствует.

Потом к Арману пожаловал маркиз Риквейл, напросился на аудиенцию. Сидя на троне, Арман с неприязнью разглядывал бывшего мужа Леоны. Его раздражало буквально все: манера маркиза склонять голову к плечу, томная, слегка женственная улыбка, большие светло-карие глаза, русые волосы, длинные и старательно завитые щипцами, приятный баритон, который отчего-то царапал по нервам как наждачная бумага по стеклу.

"Это потому, что он так обошелся с Леоной, — решил Арман, стискивая подлокотники, чтоб не отвесить маркизу оплеуху. Но с собой надо было быть честным, и Арман начал думать и о том, что ему так хочется придушить холеного маркиза оттого, что тот спал с Леоной, прикасался к ее нежному телу… Да что там. Пощадил ее потому, что она была хороша в постели. Эти слова, сказанные когда-то Леоной, засели длинным шипом в сердце.

— Что вы хотели? — спросил он сухо, когда маркиз закончил рассыпаться в приветствиях и заверениях в вечной преданности.

Риквейл слегка смутился, но все же сказал:

— Я хотел выразить признательность за спасенную племянницу. Лично выразить, да.

Арман даже не сразу сообразил, о чем речь, а затем догадался, вспомнил ту куколку, которая ему показалась знакомой… Так вот отчего ему мерещилось, что он ее где-то видел. Все-таки она была довольно сильно похожа на маркиза, и Арман тут же усомнился — а была ли то племянница? Впрочем, не все ли равно.

— Рад, что у вашей племянницы все хорошо, — ответил он нехотя, — это все?

Видеть маркиза не хотелось, потому что при каждом взгляде на него, на его холеные руки, у Армана перед глазами все подергивалось багровой пеленой. Этот подонок смел касаться его женщины — и не просто касаться, а вышвырнул ее из дома после того, как узнал о наличии магического дара.

— Не все, — глаза Риквейла забегали, — ваше величество… я хотел бы узнать, когда мне будет выдано тело моей жены для надлежащих похорон.

Арман лишь откинулся на спинку трона и усмехнулся.

— Вы же похоронили ее гораздо раньше, маркиз, объявили себя вдовцом. А теперь вам передали свидетельство о смерти. Что вам еще нужно?

— И в самом деле, — Риквейл напустил на себя равнодушный вид, — это так. Маркиза Риквейл умерла… Но мне говорили, что видели ее живой. Могу я узнать?..

— Не можете, — отрубил Арман, — свидетельство у вас есть. Вы свободны и вольны жениться второй раз… Леона Кьенн больше не является вашей женой.

— Но хотя бы… могу я ее увидеть?

— Нет.

Маркиз Риквейл непонимающе захлопал ресницами, а Арман задался вопросом, что такого Леона увидела в этом напыщенном хлыще такого, что захотела выйти за него?

— Но… я не понимаю. Зачем она вам? — вдруг спросил Риквейл.

— А вам? Зачем вам женщина, которую вы похоронили еще при жизни?

Арман просто не знал, что еще можно сказать. Если Риквейл не уймется, то уйдет от короля с изрядно подправленной физиономией. И без того кулаки чесались… Но Риквейл, видимо, отличался превосходной интуицией, потому что еще раз посмотрел на Армана, что-то взвесил в уме и элегантно поклонился.

— В таком случае, благодарю вас еще раз за племянницу. Вечного вам правления, льесс…

"И лучше бы тебе больше не попадаться мне на глаза", — подумал Арман, глядя на медленно закрывающиеся за Риквейлом двери.

Определенно, он был безнадежно влюблен. Иначе, с чего бы хотеть придушить Риквейла?

…А дни бежали. Сперва Арман отсчитал десять дней со смерти Вечной королевы. Он горько смеялся над тем, как она его провела, угрожая убить Витту. Да ничего она не приготовила, и на десятый день ничего бы с Виттой не случилось. То были пустые угрозы, в которые он так наивно поверил.

Потом прошло еще десять дней. И еще. Месяц. И ни единого проблеска надежды от поисковиков.

Зато внезапно начались визиты придворных, тех самых, что раньше шептали вслед проклятия. Только вот теперь они раскланивались с такими сахарными улыбками, что у Армана челюсти сводило. И еще… он даже не сразу понял, что происходит. Еще все они начали приводить пред его светлы очи своих дочерей. Чуть постарше, или помоложе, блондинок, рыженьких, брюнеток. Повыше. Или пониже. Курносеньких — или наоборот, похожих на ворон.

— Да какого черта? — наконец не выдержал Арман.

Они как раз сидели с Сильеном за утренним кофе.

— Зачем они их ко мне таскают?

Сильен пожал острыми плечами, посмотрел поверх очков в тонкой золотой оправе.

— Ну, как зачем, Арман… Королю надобно жениться. Раз вы не озаботились восстановлением Оракула, это означает, что вечное правление прерывается и, соответственно, вам нужны наследники. Хотя бы один, но чтоб было кому передать правление.

— Я не собираюсь…

— Но вы должны думать о королевстве, — мягко пожурил Сильен, — кстати, моя племянница… Не хотите ли взглянуть?

Арман молча прихлебывал обжигающе-горячий кофе и думал о том, что достаточно доверяет Сильену, чтобы сказать правду.

— Хотите начистоту? Ваша племянница — какая бы она ни была, кривая, косая, слепая или немая… Неважно. Она была бы первой. На ком бы я женился, если бы…

— Если бы? — Сильен отставил белую чашечку и внимательно посмотрел на Армана.

— Если бы не льесса Кьенн. Вот на ком я женюсь, рано или поздно, когда найду.

И Арман в самом деле был в этом уверен. Он найдет Леону, сделает так, что она его простит… Вымолит прощение. И потом женится. Она будет его королевой и самым близким человеком, и тогда, быть может, они будут счастливы. Вдвоем.

— Не очень дальновидно, — Сильен покачал головой, — род Кьенн… Ну, так себе. Ничего примечательного. Ни денег, ни влиятельной родни. В вашем положении я бы посмотрел на кого-нибудь более…

— Нет, — Арман улыбнулся, — я ее найду. Я не хочу никого другого… дружище. Но, поверь, если бы не Леона, то я бы женился на твоей племяннице. Клянусь.

Сильен промолчал, лишь бровь приподнял и продолжил пить кофе. Арман отвернулся к окну, наблюдая за игрой солнечных зайчиков в стеклах. Боже, как он соскучился. Истосковался по ее рукам, по теплым ладоням. Он бы хотел положить голову ей на колени, и смотреть снизу вверх на острый подбородок, на бледные щечки, которые так легко покрываются легким румянцем, на золотистое облако волос…

Арман вздрогнул, когда в распахнутую дверь вбежал один из поисковиков, вскочил на ноги.

— Что? Говори.

— Ваше величество, — совсем молодой еще маг, безусый паренек, запыхался и был красен, как вареный рак, — ваше величество, мы засекли. Идемте, мы перекинем привязку на вас.

Арман зачем-то обернулся на Сильена, и ему показалось, что его Первый министр чрезвычайно разочарован в происходящем. Рот перекосило, и костяшки пальцев, которыми он сжимал чашечку, побелели от напряжения.

— Идем, — сказал Арман магу.

С Сильеном придется поговорить чуть позже… Когда он схватит Бранта и когда вытрясет из того, где прячут Леону Кьенн.