ГЛАВА 11. Потеряшка

Модификаторы магии порталов проложили прохладную дорожку к желудку. Арман торопливо пристегивал ножны, привязка поискового заклинания, которую быстро и ловко перебросили на него, грела правое плечо, нетерпеливо так, словно натягивалась невидимая нить, которая должна была привести его к Бранту. Что еще взять? Арман сунул нож за голенище, а в поясную сумку бросил привычный набор модификаторов. Еще неизвестно, что там Брант заготовил… А может быть, и ничего не заготовил, и все происходящее — случайность, результат оплошности.

— Вы куда это, ваше величество?

Арман с досадой глянул на сухопарую фигуру Сильена, застывшую в дверном проеме. Поймал себя на том, что последнее время Советник начал раздражать. Складывалось ощущение, что Сильен, подобно удаву, все туже и туже стягивал вокруг Армана свои кольца, еще немного — и он уже попросту не сможет и шевельнуться без одобрения этого человека.

— Бранта засекли, — коротко ответил Арман.

Это было все равно, что ничего не ответить. Сильен не дурак, и сам все понял, когда прибежал поисковик.

— Вы не можете… — начал было Сильен, но Арман посмотрел на него так злобно, что тот осекся.

— Могу, — сорвалось с губ, — и не советую даже пытаться вставать у меня на пути.

Сильен с деланным безразличием пожал плечами.

— Все-ж-таки вы — король, коронация в Храме Вседержителя через два дня, и не стоило бы так собой рисковать…

— Я бы попросил вас, Сильен, попросту не лезть не в свое дело, — оборвал Арман.

Натягивая перчатки, он направился к выходу, прошел мимо Сильена, едва не задев того плечом, почти бегом миновал крытую галерею и, выйдя в сад, открыл портал. Плечо запекло нестерпимо, но он, пока летел сквозь пустоту, лишь сжал челюсти, понимая, что заклятье отпустит, как только Брант попадется в поле видимости.

Еще через мгновение Армана выбросило на улице какого-то городка, на одном из верхних ярусов, и — надо же, — в каких-нибудь десяти шагах замаячила широкая и сутулая спина предателя. Арман узнал его, эти вечно опущенные плечи, вытянутую вперед шею… Арман молча, расталкивая редких прохожих, рванул вперед, и с совершенно неожиданным сладким чувством толкнул кулаком эту широкую, но совершенно слабую спину, заваливая Бранта на землю и не обращая внимания на то, как порскнули во все стороны немногочисленные свидетели их встречи.

Брант невольно вскрикнул, падая, выставил вперед руки, но Арман навалился всем весом, впечатал секретаря физиономией в землю, а затем рывком перевернул на спину и, пока тот не опомнился, несколько раз ударил.

— Где она? — из горла рвался рык, Арман не чувствовал боли в сбитых костяшках. Вид разбитого беспомощного лица секретаря, в брызгах и потеках крови, вызывал такое бешенство — до зубовного скрежета, то судорогой сведенных челюстей.

— А-а, — прохрипел Брант, булькая где-то в глубине горла.

Кровь из разбитого и сломанного носа текла знатно.

Арман схватил его за шиворот и еще раз тряхнул, с наслаждением вслушиваясь в то, как цокнул затылок Бранта о мостовую.

— Говори, где она. Ну?

В вытаращенных водянистых глазах секретаря плескались ужас и безмерное удивление. Так и застыл невысказанный вопрос: как же так?

— Она жива? Отвечай, тварь, — просипел Арман и, понимая, что уже не владеет собой, рванул из-за голенища нож.

— Не… не надо, — хлюпнул Брант, — я… все… расскажу.

— Ах, расскажешь?

Арман снова сгреб его за шиворот, затем — уже не без труда — поставил на ноги. Глаза застилала багровая пелена, и Арману уже казалось, что он сейчас собственноручно убьет Бранта — не потому, что так надо, а потому, что так хочется. Приваливая к стене всхлипывающее, трясущееся тело, Арман выдохнул в лицо бывшему секретарю:

— Лучше бы тебе поторопиться рассказать. И лучше бы Леона Кьенн была жива.

— Да жива она…

И тут Брант сделал нечто, отчего Арман опешил: Брант расплакался. Громко, срываясь в истерику и рыдания, совсем по-женски, промокая манжетой рубашки текущую из носа и разбитых губ кровь.

— Мы… Я клянусь. Мы не сделали ей ничего дурного… Я знал, что ты придешь… придете… ваше величество. Мы хотели… письмо написать… с требованиями…

Арман выдохнул. Мысль о том, что Леону держали в заточении, измывались над ней, все еще не давала покоя, но стала понемногу отступать.

— Ты ж меня хотел убить, — напомнил он сухо, — рассказывай. Я хочу услышать… И, быть может, даже оставлю тебе жизнь. Если с Леоной все так хорошо, как ты пытаешься сказать.

Брант, дрожа подбородком, смотрел глазами побитой собаки.

— Прямо здесь?

— Нет, — Арман хищно усмехнулся, — веди меня туда, где вы ее держите. А по дороге и расскажешь.

— Голова… болит, — прохныкал Брант.

И Арман внезапно почувствовал, что его отпустило окончательно. Гнев, ненависть — все куда-то ушло, просочилось сквозь пальцы как вода. Осталось презрение с легким налетом жалости. И он понимал, что Брант с радостью расскажет все, лишь бы сохранить свою шкуру.

— Переживешь, — сказал Арман, — веди. И рассказывай. Далеко здесь?

— С полчаса ходу, — прошептал Брант и опустил глаза, — можно порталом.

— Можно. Но, думаю, в твоих интересах прогуляться. И упаси боже, если я найду Леону в плохом состоянии.

И они пошли. Побрели. Бранта шатало, он продолжал утирать кровь с лица, роняя в пыль крупные алые капли. Прохожие сторонились, не желая вмешиваться в ссору двух благородных льессов. Арман сжимал плечо Бранта, и было даже неясно, зачем: бежать секретарь явно не собирался. Скорее, чтоб не сложился и не упал мешком на дороге…

— Все началось с того, что Эрика мне прислала весточку.

— Племянница твоя, которая была одной из куколок Королевы?

— Да… да, — Брант закивал, от этого кровь с новой силой полилась из носа. Он остановился, достал платок, кое-как зажал нос и гнусаво продолжил, — она написала мне, что сделает все, чтоб проклятая старуха не забрала ее тело. Видите ли, льесс Линто… когда Эрику увезли, чтоб сделать куколкой, никто не спрашивал нашего согласия. А она все же моя единственная живая родственница, кровиночка…

— И это я тоже знаю. Дальше.

Брант вздохнул, понурился. Шагал так, что, казалось, с трудом переставляет ноги. Да, может быть, именно так и обстояли дела: Арман понимал, что приложил его знатно.

— А потом я получил от нее же весточку, что она убила королеву, сломала Оракула и теперь нуждается в моей помощи. Ну, чтобы Оракул не был восстановлен, и чтоб отпечаток старой мрази никогда не вернулся в наш мир. А тут вы… Могу я задать вопрос, ваше величество?

— Пожалуй.

— Зачем вам было так хлопотать, чтобы старая паучиха вернулась? Вам ведь тоже от нее изрядно досталось…

— Потому что паучиха, — буркнул Арман. Он мог бы рассказывать о Виттте, но Бранту незачем все это знать.

Но секретарь внезапно удовлетворился таким ответом и медленно продолжил:

— В общем, я не должен был допустить, чтобы вы восстановили… все это. Я вам подменил модификаторы, чтоб вы не могли толком допросить куколок. Подсунул негожие, так что менталист из вас получился плохой, заклинание работало с ошибкой. А вы сорвались за отпечатком. И тогда я навесил на вас покупное заклинание слежения, а сам… что ж, сам понесся, чтоб нанять нужных людей.

— Магов?

— Да. И они клялись, что вас убили. Да и заклинание слежения слетело, я вас потерял… А потом я от вас шмеля получил с требованием, чтоб прислал модификаторы. Пришлось снова обратиться к нужным людям, но, поскольку один раз они уже подвели, я решил подстраховаться, и на всякий случай отправил испорченные модификаторы…

— Молодец, — пробормотал Арман, — почти преуспел.

Они вышли из городка и теперь брели по пыльной дороге, по обе стороны которой колыхалась высокая изумрудная зелень, выгибали спины холмы, темнели кусочки леса.

— Но вы все равно явились во дворец, — с ожесточением в голосе произнес Брант, — все равно… приволокли эту… льессу. Хорошо, что Эрика повторно сломала Оракула, иначе все наши труды пошли бы насмарку.

— Вы бы могли просто помочь Эрике скрыться. Зеркальника не отследишь. Да и, судя по всему, у вас хороший ограждающий купол…

— Эрика не хотела, чтобы Вечная Королева вернулась, — тихо произнес Брант, — она повторно повредила Оракула и…

— И увела Леону, — мрачно заключил Арман, — зачем?

— Мы хотели… выторговать помилование. После официальной коронации в Храме.

Он умолк. Рука, сжимавшая плечо Бранта, устала и вспотела. Говорить им было больше не о чем, оставалось самому ответить на вопрос: вправе ли он карать людей, которые освободили королевство от старой паучихи? Если размышлять, отметя прочь эмоции, и учитывая все то, что он прочел с ее отпечатка?

— Долго еще? — спросил он Бранта.

— Вон за тем холмом, — ответил тот, указывая вправо.

Через некоторое время они подошли к развилке дороги.

Брант прервал молчание.

— Что теперь с нами будет, льесс Линто? Я понимаю, что на пощаду рассчитывать… незачем, да?

И, обернувшись, снова посмотрел. А Арман увидел, что под водянистым глазом Бранта уже налился багровый кровоподтек.

— Все, что я делал, я делал ради Эрики, — произнес Брант, — я просто хочу, чтоб вы это знали. И от вас хотел избавиться не потому, что вы мне навредили, а потому, что вы были настроены вернуть королеву, я это видел. То, с каким упорством вы это делали… просто невероятно, я не предполагал, что так будет.

— Думал, что быстро от меня избавишься?

— Те, первые, сказали, что вы падали… в Тень.

Арман с тоской подумал, что так и было. И потом Леона его спасла. А он ее все равно отвез, чтобы убить.

— Я везучий, — Арман осклабился, — что касается вас… все будет зависеть от того состояния, в котором я найду Леону Кьенн.

— Думаете, с ней легко было?

Они шагали и шагали, было жарко и душно. Брант то и дело останавливался. Платок он выбросил, кровь больше не текла, было видно, что ему плохо и больно. Но жаль его не было. Каждый раз, когда в душе пробивался слабенький росток чего-то подозрительно похожего на жалость, Арман тут же вспоминал о том, как Рекко падал в темноту, трепеща поврежденными крыльями…

— Разве может быть тяжело с маленьким ребенком? — поинтересовался Арман.

Брант скривился.

— Возможно, и не тяжело, когда это — твой ребенок. А вот так, когда не умолкает ни на минуту, и ты видишь перед собой взрослую женщину, которая несет какую-то чушь про своих собаченьку и лошадоньку… Эх. Вон купол.

Арман глянул в том направлении, куда указывал Брант: там действительно сиял защитный купол, выращенный на распорках-артефактах. Большущий мыльный пузырь, переливающийся на солнце, и что за ним — совершенно непонятно.

— Когда войдем, не забудь сказать Эрике, чтоб отпустила Леону, — прошипел Арман, крепче сжимая плечо Бранта. Так, на всякий случай, чтобы не учудил чего-нибудь этакого.

— Хорошо, — ответил тот.

Арман невольно напрягся, ступая под купол. И сам уж не знал, чего ждать. Можно было и заклинание огненного шара получить прямо в грудь, да и вообще, что угодно… Но — их встретила тишина.

Это был небольшой домик, видимо, охотничий домик, заброшенный кем-нибудь из местных землевладельцев. Деревянный сруб. И крыша, поросшая мхом так, что было неясно, чем она крыта. Ставни перекошены. И дверь… дверь была открыта.

Арман ощутил, как напряглось рыхлое тело Бранта.

— Что-то не так?

Ответа он не дождался.

— Эрика, — прокричал Брант, — Эрика.

И вдруг обернулся, с ужасом уставился на Армана.

— Льесс Линто… Там что-то произошло. Не знаю, что. Когда я уходил, все было хорошо.

Чувствуя, как в груди стремительно разрастается ледяной ком, в котором смешались трвога, страх и гнев, Арман толкнул Бранта вперед.

— Идем. И упаси вас господь, если с Леоной хоть что-то…

— Да знаю, знаю, — взмолился Брант, — пойдем туда… мне самому все это не нравится, клянусь.

Арман позволил своему бывшему секретарю идти первым. Бранта ощутимо трясло, подбородок дрожал. Когда они вошли в домик, секретарь еще раз крикнул:

— Эрика? Леона?

Ответом была жуткая тишина, и Арман подумал, что вот именно сейчас он окончательно сойдет с ума — потому что не представляет, что будет делать, если в Леоной Кьенн в самом деле случилась беда. Впрочем, сумасшествие — это слишком легкая кара за то, что он сделал.

Вдруг Брант издал горестный вопль, рванул вперед — и откуда только силы взялись, — и упал на колени над простертым на полу неподвижным телом.

Арман ощутил, как во рту собирается горечь.

"Ну, давай же. Загляни ей в лицо. Боишься? Правильно, ты жалкий трус".

— Эрика, — воскликнул Брант, — девочка моя.

И принялся трясти простертую девушку, и со своего места Арман видел, что у нее золотистые волосы, и лицо, до боли знакомое, но совершенно неподвижное лицо…

— Будь ты проклят, — прошептал Арман, вынимая нож.

Он шагнул вперед, понимая, что уже ничего не изменить, и что его Леона, его солнце и звезды, умерла, убита, и виноват в этом Брант и отчасти он сам. Брант успел оглянуться, вытаращил глаза на нож.

— Нет, нет. Арман… это не Леона, нет. Это Эрика. Это ее одежда, клянусь.

— Что? — ему подумалось, что он ослышался.

На полу по-прежнему лежала Леона, Арман, не отрываясь, смотрел в ее лицо. Оно начало медленно оплывать, сквозь тонкие черты Леоны проглянули теперь совсем другие, мужские. Тяжелый подбородок, морщинистый лоб… Лицо Меркла.

— Ну, видите? — залепетал Брант, все так же не отводя взгляда от ножа, — это же зеркальник. Она без чувств и принимает формы тех, кого видела недавно… Ну, вы же видите, что это не Леона?

Арман выдохнул. Его даже качнуло, он вовремя оперся ладонью о дощатую стену. Отвернулся. Почему-то вид того, как сквозь одни черты всплывают другие, вызывал легкую тошноту.

— Она жива? — спросил глухо.

— Жива… жива, только без сознания. Досталось ей, похоже, от вашей Леоны.

— Приводи ее в чувство, — сказал Арман, — и где Леона?

— Льесс Линто… ваше величество, — простонал Брант, — я понимаю, что слишком много прошу… Но Эрике нужен лекарь. Или…

И такой красноречивый взгляд. Арман лишь вяло подумал о том, откуда его секретарь разузнал, что Королевский Оборотень — маг жизни.

* * *

Пошарив в поясной сумке, Арман извлек жестянку с модификаторами, а из нее, в свою очередь, коробочку с нейтрализатором. Это были круглые белые горошины, возвращающие оборотня к исходному дару, и Арман совершенно не любил ими пользоваться, потому что после них дикие мигрени. Но Брант, избитый, окровавленный, смотрел так, как будто распластанная Эрика с разбитым лицом являлась для него высшей ценностью. И поэтому Арман проявил слабость, недостойную короля. Вместо того, чтобы отвернуться и дать девушке просто умереть, он положил на язык две пилюли и раскусил их, глотая обжигающую горечь снадобья. Деревянные стены привычно дернулись, стали обратно, и Арман склонился к Эрике.

Да, ее знатно приложили по голове. Ему даже показалось, что висок вмялся внутрь черепа, но потом он решил, что все-таки это игра света. Лицо Эрики все еще менялось, являя какие-то малознакомые, чужие лица. Среди прочих Арман узнал лицо одного из часовых, которого частенько видел во дворце.

— Ну, что ж вы, — прохныкал Брант, — умирает ведь.

— Помолчи, — Арман хмыкнул, — я бы на твоем месте подумал, как ты сможешь объяснить мне, зачем я это делаю.

— Ваше величество великодушны, — незамедлительно забубнил Брант, — вы не дадите умереть юной девушке, которая только и виновата в том, что не захотела стать вместилищем старой паучихи…

— Фокус твоей юной девушки стоил жизни и воспоминаний другой девушке, — недовольно ответил Арман. Зря так сказал, потому как снова взметнулось в душе чувство вины перед Леоной. А Эрика… А что Эрика? Она сделала то, на что у других кишка была тонка. В том числе и у него.

Переговариваясь с Брантом, он все же опустился на колени рядом с Эрикой, положил пальцы по бокам пока еще теплого лба и прикрыл глаза. Дар Жизни в груди вяло шевельнулся и потек, словно густая патока, медленно и неохотно, вниз по рукам. Арман же, считывая Эрику, видел, что действительно кости проломлены ударом, что мозг отек и давит на стенки черепа, и что даже с лекарем Эрика вряд ли очнется, а с магом жизни — ну, хорошо будет, если овощем не станет, как Витта.

Невзирая ни на что, Армане не хотел Эрике такой судьбы. В конце концов, он говорил с другими куколками, и нужно было обладать недюжинной силой воли, чтобы противостоять ментальному воздействию Королевы и отвергнуть даже саму мысль о том, что тело будет править, да, но уже управляемое памятью старухи.

Будучи магом жизни, Арман редко когда выстраивал заклинания. Почти всегда он использовал Дар напрямую, как и сейчас, попросту вливая его в пострадавшую. Он вытолкнул из себя невидимую — но в магическом восприятии ослепительно-белую субстанцию, вытолкнул прямо в голову Эрике, выравнивая вмятину, сращивая кости, снимая отек и заставляя кровь циркулировать по сосудам так, как это было до травмы. Прикусив до крови губу, он щедро вминал в Эрику даже больше, чем того требовалось, восстанавливая мозг до мельчайшего кусочка, и между делом думая, что, если бы Королева успела позвать мага Жизни к Витте, то и она была бы здорова, а не то, что теперь.

Когда Арман открыл глаза, лицо Эрики обрело свой истинный вид. Он медленно отнял руки, посмотрел на Бранта:

— Она восстановится полностью. Мозгу не был нанесен серьезный ущерб, можно сказать, мы успели.

Брант молча кивнул и, стоя на коленях, прижал к груди Эрику — в тот самый момент, когда ее ресницы затрепетали.

Дальше… Арману стало неинтересно, что у них будет дальше. Он поднялся и, отвернувшись, подошел к окну.

Нужно было идти и искать Леону, и это можно было сделать, раскусив модификатор — теперь уже для обретения дара поиска, но, опять-таки, он не взял с собой ничего из личных вещей Леоны. Придется вернуться во дворец, затем снова сюда…

Он снова достал модификаторы, взял нужный, чтоб переместиться во дворец, но вдруг услышал сиплый голос Бранта.

— Ваше величество… Ее вещи во-он, в спальне. Возьмите простынь. Она ведь спала на ней довольно долго.

За спиной завозились, послышался шорох одежды, вздохи. Арман обернулся, посмотрел на Эрику: та открыла глаза и молча смотрела на него. И следа не осталось от той спесивой куколки, с которой беседовал Арман во дворце. Теперь на него испуганно и как будто обиженно смотрела совсем юная девушка, беспомощная и, кажется, совершенно безобидная. Брант все еще держал ее, обнимая, прижимая к себе, как ребенка.

— Вы, — внезапно сказала она, — вы собираетесь искать Леону?

— По вашей вине.

— По моей? Это вы ее недостойны, — тяжело выдохнула Эрика, — вы… и не стыдно? Вы собственноручно скормили ее чудовищу.

Тут же зашикал Брант, мол, как ты можешь? Где твоя благодарность? Эрика умолкла и устало прикрыла глаза. Арман ответил:

— Я знаю, что я сделал. Но в данный момент это не имеет значения.

Обращаясь к Бранту, спросил коротко:

— Вот эта спальня?

И, получив утвердительный ответ, вошел в маленькую комнатушку.

Привычной стала эта боль, которая не отпустила до конца ни разу с того момента, как из Оракула извлекли тело Леоны Кьенн. Иногда Арману казалось, что неведомая тварь, поселившись внутри него, с аппетитом пожирает его, полосуя когтями-лезвиями внутренности. А они срастались снова, и потому Арман Линто не умирал, а продолжал жить. Это было правильно, то, что он не умирал. По крайней мере, правильно до того момента, как к Леоне вернется память, и она сама отшатнется от него в ужасе и отвращении. Он думал именно так, и каждый раз вспоминал, как нежно она его целовала, и какими теплыми и шелковыми были ее ладони. А здесь… Арман сгреб покрывало, бросил на пол, стянул простыню и несколько мгновений простоял, уткнувшись в нее лицом. Хлопок пропах Леоной, и Арман был готов поклясться, что не знал аромата тоньше и приятнее. Снова тонкая нотка зеленого яблока, свежего, хрустящего. Стиснув в кулаке ткань, он свободной рукой достал модификаторы, извлек ту пилюлю, которая преобразует его дар в дар мага-поисковика и торопливо раскусил ее, глотая горечь.

Он не стал тратить время на построение заклинания, на вычерчивание сложных опорных фигур. Снова воспользовался Силой, грубо, быстро, разливаясь невесомой пеленой по поверхности яруса… Когда Арман собрал себя вновь из тысячи капель, тяжелая, напитанная силой нить уже багровела перед ним в воздухе. И он пошел по следу, совершенно не слушая, что говорит ему Брант.

Путеводная нить вилась перед ним вдоль дороги, и Арман перешел на бег. Солнце припекало, и в скором времени глаза начал заливать пот, но он только утерся рукавом. Арман уже заметил, что довольно близко нить свернула с дороги, уходя к лесу. Ему это не понравилось: зачем Леоне в лес? Разве что посидеть в тени? Но в лесу… много чего может приключиться нехорошего.

Быстрее, еще быстрее.

"Пожалуйста, пусть с тобой ничего не случится", — мысленно взмолился он, сам не понимая, к кому или к чему обращается.

Нить нырнула в кусты, потянула за собой — почти ощутимо, так, что Арман едва не полетел в овражек. Но вовремя ухватился за тоненькую ольху, а потом уже ловко спустился вниз. В овражке царили сумерки, было влажно, тихо перешептывались деревья. И вдруг среди этого шелеста слух различил тихий плач. От звуков этого плача внутри вмиг разлился такой океан пламенеющей боли, что у Армана перед глазами потемнело.

Там плакала его Леона. Горько, безнадежно. Она была совершенно одна, совершенно беззащитна — точно так же, как наедине с силой Оракула. И тогда он ничего не сделал, чтобы ей помочь.

— Леона, — позвал он, щурясь на полыхающую в потемках нить.

Стараясь не оступиться, не споткнуться о вспученные корни, раздвигая молодую поросль, Арман пошел вперед. Плач утих, и ему сделалось страшно: а вдруг эта тишина означает нечто более ужасное, чем просто рыдания?

— Леона, — крикнул он, — ты здесь? Не бойся, милая, я иду.

Он увидел ее внезапно, и Арману показалось, что это последние отсветы заходящего солнца заблудились в лесной чаще. Леона сидела в яме под корнями дерева, наполовину вылезшими из почвы, и, казалось, сияла розоватым золотом заката. Светилось все: кудри, лицо, кисти рук. И Арман испытал сильное желание упасть перед ней на колени. Так бывает, когда тратишь все силы на поиски чего-то важного, а когда до него остается один шаг, понимаешь, что силы попросту закончились.

— Леона, — прошептал он, — девочка моя.

Она вскинулась, подозрительно глядя на него.

— Льесс? Это… вы? Это точно вы?

— Ну конечно, я.

Наконец добравшись до Леоны, он протянул ей руку, но она не торопилась принять помощь.

— Ну-ка, давай выбираться, — сказал Арман, а сам все смотрел, смотрел и не мог насмотреться.

Как он столько дней провел без нее?

— В прошлый раз вы пришли за мной, а оказалось, что вы — это не вы, — буркнула Леона сердито.

— Теперь это точно я, — ответил он, — пожалуйста… я тебя очень прошу. Давай вернемся во дворец.

— Я хочу домой, к маме, — твердо ответила Леона и руку спрятала.

— Мы побудем во дворце совсем чуть-чуть, — на Армана накатывала беспомощность. Нет, он мог ее достать из-под корней силой, но… не хотелось, совсем не хотелось.

Тут Леона всхлипнула.

— Я идти не могу-у-у…

И разразилась слезами, совершенно не думая, да и не понимая, что у Армана от этого сердце ну просто переворачивалось.

— Почему? — только и спросил он.

Вместо ответа Леона вытянула вперед ногу, в одном чулке, без туфельки. Ступня и щиколотка были распухшими.

— Я понесу тебя, — пообещал Арман, — а нога… я ее вылечу, маленькая. Пожалуйста, пойдем.

Наконец, всхлипывая, Леона протянула к нему руки, и он аккуратно вытянул ее из-под корней. Прижал к себе, не веря собственному счастью, но понимая, что счастье это — очень скоротечно.

— Моя маленькая, — простонал Арман, утыкаясь носом в макушку, пахнущую лесом, солнцем и далеким детским счастьем, — я тебя так люблю… Пожалуйста, постарайся это запомнить, потому что потом…

Об этом "потом" думать было тяжело. Арман стиснул зубы и, прижимая к себе Леону, принялся искать нужные модификаторы. Он поймал себя на том, что ему совершенно все равно, что будет дальше и с Брантом, и с Эрикой. Конечно, их следовало арестовать, а потом и казнить. Но хотелось верить, что Эрика больше не будет пакостить, особенно учитывая то, что только благодаря Арману она вообще вернулась к жизни.

* * *

Он так и появился во дворце с Леоной на руках, прижимая ее к себе, а она так трогательно обвила руками шею, и так доверчиво положила голову на плечо, что Арману хотелось выть в голос. Ему было больно осознавать, как мало осталось такого незамысловатого счастья. Промелькнула мысль и о том, что он мог бы оставить все, как есть. В конце концов, все девочки рано или поздно вырастают, и эта новая Леона тоже когда-нибудь вырастет, наполняясь новыми воспоминаниями, а он будет терпеливо ждать… Но он отмел эту мысль, как совершенно неприемлемую. Снова погружаться в болото лжи не хотелось.

Поэтому он принес Леону в свой кабинет, усадил на кушетку и приказал принести сладостей и чай, а сам опустился на пол, рядом, взял в руки ее пострадавшую лодыжку.

— Больно, — поморщилась Леона и расплакалась.

— Сейчас вылечим.

Арман поднялся, долго гладил ее по волосам, успокаивая, а сам между делом проглотил нейтрализатор. Завтра ему будет совсем худо от такого количества модификаторов, но то — завтра. Возможно, завтра и жить не особо захочется. А сейчас он должен был вылечить этот вывих, чтобы распухшая лодыжка стала такой же совершенной, как и ее сестрица.

Потом принесли поднос с чаем, чашками и коробочкой засахаренных фруктов и орешков. Арман вручил сладости Леоне, а сам наконец занялся вывихом. Теплые искры срывались с пальцев и таяли, впитываясь, исчезая в тонкой вязке чулка. Опухоль спала, затем ступня Леоны дернулась, вставая на место. Леона даже не заметила, потому что Арман погасил всю боль, а орешки оказались удивительно вкусными.

Выпрямившись, Арман покосился на стол, где в ящичке ждала колба с отпечатком. Невольно усмехнулся, покачал головой.

Страх, вот что он испытывал.

А еще дикое, страстное желание растянуть то время, которое у него осталось рядом с Леоной Кьенн. Хотя бы еще несколько часов, вот так, рядом, чтобы она грызла свои незатейливые лакомства, чтобы ее глаза светились счастьем, какое бывает, только когда ты еще маленький.

Пора было с этим заканчивать.

Всего лишь несколько шагов разделяют его и настоящую, взрослую Леону Кьенн.

"Ну же, хотя бы сейчас будь с ней честен".

Но совершенно невыносимо смотреть в ее светящиеся счастьем глаза и понимать, что очень скоро эти задорные искорки погаснут.

— Расскажи, как тебе жилось с Брантом и Эрикой, — все же попросил он, оттягивая час истины.

Леона недоуменно захлопала кукольными ресницами.

— Ну, обижали они тебя?

— Нет. Дядя Орнелл никогда не обижал. А вот Эрика иногда злилась. Я ее боялась. А когда вы отведете меня к маме?

— Очень скоро, — Арман вздохнул.

Он отошел к столу, достал из ящичка отпечаток. Для того, чтобы вернуть его Леоне, и заклинаний не требовалось: отпечаток сам стремился вернуться к живому носителю, всего-то и надо было, что его выпить. Он несколько мгновений смотрел на свет сквозь нежно-сиреневую дымку, затем вернулся к Леоне.

— Милая, — сказал тихо, — я знаю, что тебя немножко заколдовали. Но мы же не хотим, чтоб ты вернулась к маме в таком виде? У меня есть снадобье, которое тебя расколдует.

Леона посмотрела на закупоренную пробкой колбу, и на ее лице появилось выражение облегчения и радости.

— А оно гадкое?

— Как вода, — предположил Арман, хотя он и знать не знал, какой вкус может иметь отпечаток.

— Давайте, — смело сказала Леона и протянула руку.

— Я тебе помогу, — прошептал он, вытаскивая пробку из узкого горлышка.

Он следил с замирающим сердцем за тем, как Леона отважно поднесла тонкое стекло к губам, как осторожно потянула воздух в себя — и как сиреневая дымка быстро, очень быстро втянулась ей в рот.

"Ну, вот и все", — Арман подумал это со светлой грустью, с какой смотрел бы на последние облетающие с деревьев листья.

Так мало хорошего ему было отпущено… Да, верно, и не заслужил.

Леона икнула. Затем недоуменно покрутила головой. Подняла лицо, вглядываясь в Армана так, словно встретила впервые. А он видел, как гаснет, стремительно гаснет счастье в ее зеленых глазах. На смену счастью вдруг пришли ужас, омерзение, горе.

Лицо Леоны дрогнуло, губы сжались в бледную полоску, но она все так же молча смотрела на Армана, прямо в глаза, как будто выискивая… что? Он не знал.

Но стоило только попытаться взять ее руку, как Леона дернулась и спрятала руку за спину. А потом медленно поднялась с кушетки, попятилась, совершенно позабыв о том, что без обуви.

— Леона, — прошептал он, понимая, что — все. Отпечаток уже на месте, воспоминания оторванные и новые смешались, наслаиваясь друг на друга.

— Да вы… просто чудовище, льесс Линто, — медленно, чеканя каждое слово, произнесла она.

— Чудовище, — согласился Арман, — но я хотя бы пытался все исправить.

Леона, всхлипнув, с силой сжала виски. Уронила голову на грудь. Арману казалось, что она сейчас разрыдается, но, когда Леона снова посмотрела на него, ее глаза оставались совершенно сухими.

— Вы мне лгали, — размеренно продолжила она, словно зачитывая приговор, — вы лгали, убеждая, что откорректируете Оракула, что со мной ничего не случится. Зачем? Боялись, что я убегу?

— Нет. Я бы тебя нашел.

— Вы знали, что я умру, но говорили, что буду жить… Что ж, в этом вы не обманули. Я жива. — ее губы задрожали, она их с силой сжала. Помолчала, а затем тихо сказала, — мне было очень больно умирать… Да что там, кому я все это рассказываю?

Арман растерялся. Он ожидал чего угодно — слез, истерик… Да лучше бы она его ударила. Все лучше, чем эти холодные слова, которые пластают его, словно ледяные ножи.

Леона горько усмехнулась и спросила:

— Вы нашли свою сестру?

— Да.

И так много слов теснилось в груди, и так много он хотел сказать… О том, какая она, Витта, и о том, почему все получилось именно так, как получилось, и о том, что он не предусмотрел, что внутри Оракула с Леоной произойдет то, что произошло… Так много всего, что… Арман промолчал. Все это теперь было бессмысленным.

— Ну, хотя бы это оказалось правдой, — пробормотала Леона. У нее дергался уголок рта. Она резко отвернулась к окну, обхватила плечи руками.

— Верните мне мой амулет, льесс Линто, — услышал Арман, — я не хочу, чтобы то, что делалось с любовью, носил человек, который ценит меня не выше мусора под ногами.

— Не говори так, — выдохнул он, — я понимаю, что оправдываться бессмысленно… Но… Я прошу тебя… остаться здесь ненадолго.

— Меня маркиз Риквейл встретит, мне это не нужно, — так же, не оборачиваясь, произнесла Леона.

— Он больше тебе не муж, ты совершенно свободна.

— Потому что умерла, да? Вы ему выдали бумагу о том, что Леона Риквейл умерла?

Леона резко повернулась, и Арман понял, что хоть ее глаза были сухи, но сердце плакало, истекая кровавыми слезами.

— Верните амулет, льесс Линто, — повторила она.

— Нет. Можешь попробовать отобрать сама, если хочешь.

— Это… нечестно, — устало вздохнула она и покачала головой, — совсем нечестно…

И, не глядя на Армана, прошептала:

— Тогда… Мне бы хотелось вернуться домой. Как я понимаю, я выполнила все, что от меня требовалось. Вы вернули королеву и сестру. Вы очень умело успокоили меня, да так, что я совершенно не боялась. Все, что вы желали — получили. А я… ничего никому больше не должна. И если в вас есть хоть капля совести, или порядочности… или не знаю, чего, то вы позволите мне уехать немедленно.

Арман посмотрел на нее, и понял, что Леона уже не передумает. Он мог бы… да, мог бы приказать, чтобы она осталась. Но что толку? Чудовищ не любят, их только иногда жалеют, а жалости не хотелось.

— Останься, — попросил он, — я виноват, но…

У Леоны вновь задергался уголок рта, и Арману захотелось схватить ее в охапку и просто поцеловать. Но, кажется, он больше не имел на это право, потерял его как раз тогда, когда Леона мучительно умирала внутри бездушного медного яйца.

— Я хочу уехать домой, в Люций, — ровно сказала Леона.

Арману показалось, что все-таки ее голос чуть-чуть дрожал.

* * *

Она уехала очень быстро, что неудивительно — у Леоны при себе не было никаких вещей, чтоб собираться. Арман приказал заложить экипаж, Леона торопливо забралась внутрь, и плантосы легко взвились в небо, чтобы потом нырнуть в темень Серединных ярусов. Вот и все. Краски померкли. Осталась лишь тянущая боль в груди, словно Леона, уезжая, зацепила там рыболовный крючок, и теперь тянула изо всех сил.

Арман долго стоял и смотрел вслед экипажу, и как-то не сразу сообразил, что рядом стоит Сильен и тоже смотрит. Легкий ветерок шевелил седоватые волосы министра, и Арман невольно позавидовал тому выражению спокойствия, что царило на желтоватом лице Сильена.

— Уехала? — только и поинтересовался он. А потом, не дожидаясь ответа, продолжил, — пусть лучше так, ваше величество. Леоне Кьенн не нужно становиться королевой, выберете себе любую другую, из правильного рода.

Арман промолчал. Повернулся и побрел во дворец, к себе в кабинет. Как никогда раньше, ему хотелось побыть одному — и побыть в том месте, где еще недавно была Леона. Ему казалось, что ее сияние все еще там, рассыпалось солнечными зайчиками по стенам, по полу. Поймать хотя бы одного, сжать в кулаке, снова почувствовать себя нужным, любимым.

А еще у него начиналась мигрень, в чем не было ровным счетом ничего удивительного, учитывая, сколько модификаторов он проглотил за последнее время. Болью дергало правую половину головы, отдавая в глаз. Смотреть на солнце становилось больно…

Он и забился к себе в кабинет, заперся и, усевшись на полу в самом темном углу, обхватил руками голову. Надо было… как-то привыкать к тому, что Леона уехала, и он ее никогда больше не увидит. Но мысли о том, что ее нужно отыскать, что нужно защитить, никуда не ушли. И Арман, зажав зубами манжету, слепо уставился в потолок. Он не должен был сдаваться, он мог бы придумать, как ее вернуть. Возможно, ей просто нужно немного времени. Ведь когда-нибудь она простит, правда ведь? Его солнечная малышка, которая его согрела, которая ему подарила радость, тепло и любовь?

Голова болела все сильнее. Он скорчился в углу, подтянул колени к груди, уткнулся в них лбом. Казалось, если чуть сильнее давить на голову снаружи, она будет меньше болеть изнутри. И Арман, чуть ли не подвывая от безысходности, старался думать о том, что когда-нибудь… Откроются двери, и на пороге будет стоять Леона, счастливая, улыбающаяся. Да, это обязательно случиться, надо только немного подождать. Но насколько хватит сил?

Сидя и баюкая больную голову, Арман не сразу расслышал, что кто-то настойчиво стучится в дверь. А когда осознал, что его желают видеть, только прохрипел в ответ:

— Пошли вон. Все. Король желает быть один.

Но стук не прекратился. Сквозь двери донеслось:

— Ваше величество. Прошу вас, мне надо кое-что вам сообщить.

Голос был незнакомый. Или Арману так казалось.

Но он все-таки заставил себя подняться, проковылял к двери, провернул ключ. По ту сторону… Арман с трудом узнал одного из магов-поисковиков, совсем еще мальчишку, веснушчатого и рыжего, как лисенок.

— Ваше величество, — прошептал он, — мне очень нужно с вами поговорить. Выслушайте, прошу.

— Что тебе? — каждое слово давалось с трудом.

Маг оглянулся, затем вошел в кабинет и прикрыл двери.

— Послушайте… мне кажется, вы должны знать. Когда вы отправились по следу поискового заклинания, у нас активизировалась и вторая цель поиска, льесса Кьенн. Так вот, льесс Сильен потребовал, чтобы мы бросили привязку на его человека, который отправился в место обнаружения второй цели. Мне кажется, вам следует это знать.

Арман с усилием сжал пальцами виски. Ему казалось, что голова вот-вот треснет, как упавшее на землю переспелое яблоко.

Но новости… в общем, плохие это были новости.

То, что сообщил маг, означало, что Сильену не стоило доверять. Учитывая, что второе заклинание было настроено на Леону, Сильен перебросил кого-то, чтобы Леону нашли… Только вот что министр планировал сделать с найденной женщиной?

На этот вопрос у Армана ответа не было.

— А что, человек тот вернулся, неизвестно? — поинтересовался он у мага.

Мальчишка пожал плечами.

— Мы его больше не видели, ваше величество. Думаю, вам это нужно выяснить у льесса Сильена.

— Помалкивай о том, что произошло, — приказал Арман.

Он закрыл глаза. Голова болела все сильнее, внутри как будто бушевало торнадо, раздирая в клочья способность мыслить.

"И в самом деле, что там замыслил Сильен?"