Глава сорок третья.

Верена. Продолжение.

Вот после того, как стало в домах теплее, сытнее, люд деревенский на поправку пошёл. Хоть как лечи голодного человека в холоде, толку не будет. Даже двух малышей мне принимать пришлось, одного телёнка, второго - ребёнка.

Вместе с Августой ходила, она сказала - учись! Бабушка меня на роды не брала, считала мала я ещё. Роженица была шестнадцати лет, вроде взрослая, но бедра узковаты, не успела вширь раздаться. Ну, слава Богу, обошлось.

За науку бабушке Августе очень благодарна. Сто раз теперь подумаю, прежде чем рано замуж идти и рожать.

Жила я в семье старосты до апреля, до первых тёплых дней.

- Девица ты уже взрослая. Всё понимаешь, много знаешь. Люди многим тебе обязаны. Если хочешь - оставайся с нами. Мы бездетные пока, ты сирота. Мать и жена тебя полюбили.

- Благодарствую на добром слове, дядюшка Август. Дом у меня без присмотра, ремесло травницы жить ближе к лесу требует. Лес я люблю, хорошо мне там, не одиноко. Возвернусь в свой дом до зимы. Работы много, пора коренья копать, да сок самый по коре пошёл, пора мне. Спасибо за всё. Пойду я.

- Сынок, ты чёй - то ей не скажешь? Ну тко, садися. Веренка, мельник Эванс приходил с разговором. Ты тогда у больных была. За Руди своего тебя просит. Что скажешь, милая?

- У них с Евой симпатия, пусть бы Еву сватал. Мне Руди словно брат, как жених - не мил. Зачем я им? Сирота, бесприданница. Попрекать потом будут. Простите, дядюшка Август, не хочу.

- Я тож считаю, рано девочке замуж. Всяка ягодка в свой срок зреет. Худенькая она, ровно тростинка, не округлилась. Не готова к замужней жизни. Ты, сын так ему и скажи, чтоб обиду не затаил ещё и за это. За сирот мол деревенских, я как староста в ответе. Придёт её время, поговорим.

- Так то так, матушка. Но Верена, подумай: тебе защита, опора нужна, семья. Они люди зажиточные, нужды знать не будешь. Всегда сыта, одета. Чего ещё? Какие такие симпатии? У Евы свои отец с матерью есть, пусть они о ней думают. Повременить конечно можно, раз по женски не готова. Я так и скажу: не отказала, просила обождать.

- А я тебе, милая, объясню, зачем ты им нужна - вступила в разговор Дора.

- Дом крепкий, просторный, вот твоё приданое. Это не какие то там тряпки. Никого уж в живых не осталось из семьи, кроме тебя, твой дом, если барон не забрал. Руди к тебе жить придёт, на готовое, мельнику выгода - сына отделять не надо. Барон вернётся, лесником его назначит, раз он там живёт, хорошая должность. Ты лес знаешь, подскажешь.

Вот на что расчёт у мельника: заботится, чтоб чужое мимо него не уплыло. Рудольф парень хороший, душевный, правильный и работящий. Иди за него, через год - два. Не пожалеешь. А чувства всякие, это в балладах ...Главное уважение, как у нас с Августом.

Чтобы отстали, сказала, что подумаю, время есть. Провожал меня староста, припасов дал: немного солонины, черствых лепёшек, корней рогоза, творога сушёного. Мимо мельницы шли, выскочила мельничиха, тащит за руку сына, у него котомка большая за плечами. Сговорились значит.

- Здоров будь староста! Цветёшь, Веренушка, доченька! Пусть Руди с тобой девку тоже проводит, мало ли что. Я вот собрала гостинцев, муки, сухариков мешочек, да крупы немного. На первое время хватит.

- В долгу не останусь тётя Селма, к зиме рассчитаюсь сборами и мазями.

- Да милая, какие счёты между своими! Не надобно.

- Лекарства всегда надобны. Тогда не расчёт, а гостинец назову, как ваш. До свидания, уважаемая.

- Ишь ты. Непроста.

Пока неспешно шли втроём, обходя яркие весенние лужи, прыгая через неширокие однодневные ручейки, староста нарочно отстал.

Руди всю дорогу ныл, что ему некуда деваться, отец с матерью заели, я доска плоская, неинтересная. Евка плачет, гонит, щупать не даёт. Родители её приданого больше предложить не могут, чтобы мельника заинтересовать, у них следом две девки. Что делать, что делать?

- Ребёнка сделайте. Сразу оженят. Ева твоя шириной с печку, родит.

Руди заткнулся, обдумывая перспективы. Такой весь задумчивый обратно ушёл.

Домик мой соскучился. Жалобно скрипел половицами, несмазанными петлями. Обиженно дышал сыростью, затхлостью и мышиной вонью. Гладил по лицу паутинками, искрил в луче света пылинками.

Проветрила, протопила как следует, горячей водой сама наконец помылась, в ней же с себя постирала. Неудобно было у чужих , да и не до того было. Потом этой же, чуть тёплой водой дом намыла.

Силёнок совсем не осталось. На тюфяк как мёртвая упала, в неудобной позе и даже не сменила, долго лежала, пошевелиться не могла, трясло мелкой дрожью всю.

Отощала в край, даже чуточку набухшие грудки обратно втянулись, заместо них рёбра торчат. Норму еды в деревне делили на много человек и была она мала. А я то ведь расту! Спасибо всё же Селме, здорово выручила, хоть и с корыстью.

Сготовилась в печурке похлёбка с мелко крошеной солониной и бобами, весь котелок съела, с целой лепёшкой, одна да зараз! Желудок болел немного, кишки крутило, однако справился организм, тело оголодавшее ничему пропасть не дало, ни с чем задаром не рассталось.

Так и пошло потихоньку: похлёбка, либо каша на весь день с вечера наварена. Утром сытно завтракаю, половину съем. Потом в лес на целый день.

Силки на птицу проверить, капканы, петли - первым делом. Разделать добычу, если попалась, только дома могу, поэтому возвращаюсь. Сразу варю мясо в похлёбке на еду. Если излишек есть, тонко режу отварное мясо и на печи пока горячая, сушу.

Кишки за забор бросала, приметила - быстро пропадают потороха. Живность лесная столуется.

Если нет дичи, то иду по приметным местам, полянам, лужайкам. Везде, где с бабушкой ходили. Мы с бережением собирали дары леса. Чтобы не оскудели лесные кладовые.

Белочки тропинку перебегают, сойки да сороки трещат, синички чивикают. Нежные лесные первоцветы дают еду пока редким пчёлам и бабочкам. Мурашики, проснувшись от зимней спячки, копошатся. Я налюбоваться не могу. Хорошо! Лес редкий, мошки мало, идти легко, но иду с оглядкой.

Шумлю, пою. Пусть рыси, коты лесные, кабанчики, змеи успеют уйти. Медведей нет у нас. Это отец говорил. Про волков помню, правда воя давно не слыхать, ушли наверно в большие богатые дичью леса. К соседям.

Два мешка трав перекинуты через плечо, корзина полная в руке, возвращаюсь. Снова ем вторую половину из горшочка, кушаю досыта, радость и силы наполняют тело.

Только хожу пеши много, работа по дому, дрова колоть, хворост и воды с колодца натаскать. Ни жиринки не завязывается, зато ввысь тянусь, по одежде маминой видно.

Ставлю опять котелок, варю на завтра. До темноты перебираю, сортирую, связываю в пучки растения, мою и режу корни, нарезаю кусочками свежую кору. Почки хвойные на листы выкладываю.

Несколько раз женщины прибегали за сборами целебными. После моего лечения все живы - здоровы. Начали наконец доверять. Привыкают ко мне.

Бабы из семейства дедушки Волдо всю чемерицу и пижму разобрали. Обовшивела деревня, не моются зимой и весной простые люди, запросто заболеть в холодной избе можно.

Мыла нет, для него сало надобно. Его и для еды нет. Только летом в реке деревенские купаются с мелким песочком и тряпочками. Девушки косы настоем золы и трав моют.

Прибыток пошёл. Даром уже не лечу. Яйца есть у меня. Молоко козье, творожок. Куделю Ева принесла льняную за чайный сбор с липовым цветом, мать - и- мачехой и тимьяном. Мать у них простыла в огороде вспотевши.

Говорит, сильно наглый стал дружок Руди, много хочет, что до свадьбы нельзя. Ему то что, ну выпорет отец, а ей позор и ублюдок в подоле. Неизвестно, женится потом, аль нет, а мамке с отцом ещё двух выдавать. Нет уж, ты подруга не обижайся, а плохой твой совет про дитё.

Я успокоила Евангелину - достанется тебе твой милый, буду тянуть с ответом пока могу, замуж мне пока рано, сама видишь. Задрала подол и камизу. Подруга сочувственно поцокала, глядя на мои плоские рёбрышки и впалый живот. Живот я втянула. Волосиков нет, пять штучек выщипываю.

Пусть сболтнёт где надо - услышат кому надо, ребёнок я ещё. Солгала, что кровей нет. Были, уже два раза. Удивительное чувство - знать что способна дать новую жизнь. Господь сотворил человека по образу и подобию своему и я могу!

Свят, свят, прости Господи мысли мои грешные и гордыню непомерную!

- Верена! Да Веренка же! Выходи! Ты где застряла, сундук уже закрывают. Августа ругается, тебя только за смертью посылать! Иди скорее! - голосит запыхавшаяся Сара.

Подхватив четыре давно отобранных рулона выкарабкиваюсь боком из душного, узкого как кишка, пропахшего полынью и лавандой помещения.

- Новость, сейчас упадёшь!

Пока я на складе в сундуках и в мыслях копалась, произошло такое!

Будет поединок между мужем Линды и рыцарем Линды, будь она неладна! Вот уверена я , что она тому истинная причина, а не какой то выкуп. Разве могут такие достойные мужи из за денег сражаться? Нет, конечно.

Только Прекрасная Дама может быть поводом для раздора, поединка, турнира и даже целой войны. Дама - госпожа сердца верного рыцаря, он преданный вассал её желаний и капризов. Втравила сестра своего рыцаря в историю, не дай Бог плохо кончится, я её со света за Гордеюшку моего милого сживу!

Обошлось. Поединок барон исхитрился в кулачный безоружный бой перевести. Стоит десятник, покачивается: кровища из рассечённой брови хлещет, весь лик, с ним глаз заливает.

Я с балкона спиной назад к двери тихонечко попятилась, все девушки свесились, вниз глядят, галдят, ахают. Вприпрыжку через две ступени по лестнице к парадному входу, там у двери на косульих рожках накидка Хильды висит, владелица приболела, в изоляторе лежит.

Шаперон глубже, платочек сразу ему в руку и обратно бегом. Никто меня и не узнал. Вот свистеть и ржать зачем? Никакого политеса у простонародья, только грубые намёки. Ну вот я снова позади всех, стою на балконе, тут и была.