Глава 15

— Вот интересно, если все что угодно можно сотворить магически, то зачем прилагать усилия и строить, шить, готовить? — я ощущала себя сытой во всех отношениях и щедро обласканной кошкой, лениво выводя на широкой груди Грегордиана слова, что вслух ему сказать не решалась, и любуясь его резким профилем. — Это же какая-то бессмысленная трата сил и времени выходит, разве нет?

Уже давно вернулись посланные мною куда подальше асраи и ух-эсге, и в ожидании прилета фойетов, что должны доставить нас с архонтом в Тахейн Глифф, был разбит лагерь, сотворен шатер со всеми полагающимися подушками и покрывалами и даже приготовлена еда. Устав от эротических упражнений и наевшись, мы с Грегордианом лежали в шатре, мирно общаясь. Ладно, от секса устала в основном я, сомневаюсь, что у деспота вообще в этом смысле существовала кнопка выключения. И общалась тоже я, Грегордиан о чем-то размышлял и отвечал мне рассеянно и кратко, но при это не отделывался невнятным мычанием и не говорил что-то невпопад, а значит, хоть немного да слушал. Меня же, разморенную и довольную, прямо пробило на любопытство и разговоры. Почему нет-то?

— Все, что сотворено магически, нестабильно, Эдна, — Грегордиан поймал мое запястье на середине написания слова «охрененный», прижал к губам тонкую чувствительную кожу, а потом мягко и чуть щекотно облизнул, словно просто наслаждаясь вкусом. Я себя в очередной раз поймала на том, что улыбаюсь. Наверняка чертовски глупо и осоловело, пялясь на моего деспота, как влюбленная дура, которой начисто мозги отшибло. Но меня это не волновало. Ни капельки. Я в настоящем тропическом раю, с мужчиной, способным завести меня одним пристальным взглядом и прямо-таки утопить в наслаждении. Солнце греет, теплый ветер ласкает кожу, в желудке приятная тяжесть, и при этом все тело будто наполнено пузырьками воздуха, такое легкое, бесконечно чувствительное и умиротворенное одновременно. Неприятности, жестокость, кровавые драмы? Не-а, не слышали. Точно не сейчас.

— А ощущается вполне даже стабильным, — вяло возразила я, потираясь о его кожу носом и с удовольствием вдыхая запах. — То есть я чувствовала разницу между водой и той жидкостью, что сотворял для меня Алево, но вещи и предметы кажутся вполне натуральными.

Грегордиан заворочался, и я почувствовала, как вздулись его грудные мышцы, буквально подбросив мою голову.

— Алево делал чтобы то ни было для меня, Эдна. — Ох, ну, само собой, не указать на расстановку приоритетов нельзя было. Ну это же архонт Грегордиан, что тут скажешь. — И, возможно, для твоего зрения и восприятия все магические творения так и выглядят. Но не для фейри. Для нас они хоть и вполне реальны и осязаемы, но как бы недостаточны.

— Недостаточны?

— Именно так. Неполноценны в отличии от настоящих вещей. Посмотри на ткань полога. Какой ты ее видишь?

— Плотной, тяжелой, очень похожей на натуральный шелк, — прищурившись, ответила я.

— А теперь потрогай, — Грегордиан протянул руку и, схватившись за ткань, подтянул ее ко мне.

— Хм-м, — удивилась, потирая материал между пальцами. — Ощущается совсем тонкой. Напоминает на ощупь марлю, что ли.

— Не знаю, что такое шелк и марля, но так понимаю, что они весьма различны. Вот о чем я тебе и говорил. Но это лишь часть недостатков. Поддержание даже такой стабильности любого творения требует постоянной концентрации на нем создателя.

— То есть для того, чтобы тот кинжал продолжал существовать у меня, Алево должен был о нем думать все время? Несколько суток подряд?

— Не в прямом смысле, — деспот отбросил, как мне показалось, в легком раздражении полог. — Просто зафиксировать его образ и фактуру где-то в уголке сознания. Не думай, что для Алево это было важным или сколько-то обременительным. А то начнешь еще испытывать к нему совершенно необоснованное чувство признательности.

Ясно, испытывать признательность можно только к деспоту. Интересно, он требует такого отношения от всех в принципе, или это коснулось именно меня?

— Когда-то вначале ты называл меня коварным магическим творением, — вспомнила я. — Выходит, я тоже ощущаюсь недостаточной или неполноценной?

Грегордиан оказался на мне молниеносно, вжимая всем весом в подушки, властно фиксируя руки над головой одной своей. Грубо раздвинув мои ноги своими, он расположился на мне, надавливая и толкаясь жесткой длиной так сильно, что я едва не взвыла от такой интенсивной стимуляции. Дыхание за секунду из спокойного стало поверхностным и частым, а внутри все задрожало, поддаваясь вожделению, которое казалось временно досуха исчерпанным всего какую-то минуту назад.

— Мне не нравится, когда ты вспоминаешь, — зло рыкнул Грегордиан, проводя губами по моему открытому для него горлу медленно и нежно в противовес собственному агрессивному тону. — А как ты ощущаешься, я могу рассказать тебе прямо сейчас. Раздену, оближу каждый сантиметр, вгоню себя по самые яйца и буду рассказывать, как это ощущается. Как это там в мире Младших называется? Прямая трансляция впечатлений в режиме реального времени!

Вот что за мужик? Ведь практически угрожает и издевается опять, а мне будто кто моментальную внутривенную инъекцию чистейшего обжигающего кайфа сделал от картинки, что он нарисовал. Движение снаружи привлекло мое внимание, слегка приводя в чувство. Мы же даже не потрудились входной полог шатра опустить и сейчас были практически как на ладони.

— Может, ты сделаешь все это, но только когда у нас не будет слушателей и зрителей? — спросила, тяжко сглотнув, потому что хотелось просить совсем о другом.

— Моя первая фаворитка и ее чрезмерная застенчивость! — насмешливо фыркнул Грегордиан, скатываясь с меня.

— У меня нормальная застенчивость! — пробубнила, ощущая себя обделенной без его веса и давления. — Это у вас, фейри, ни стыда, ни совести.

— Стыд, совесть, справедливость… — начал деспот, беззаботно и лениво потягиваясь.

— Понятия для слабаков, я помню, ага, — отмахнулась я. — Рулят сила, коварство и изворотливость.

— Для тебя это настолько чуждо? — настороженно поднял голову деспот.

— Ну, наверное, в этом смысле наши привычные системы ценностей равноудалены друг от друга, — пожала я плечами. — Может, мои и основаны, как ты говоришь, в большей мере на притворстве и противоречат простым законам выживания любой ценой, но мне трудно представить жизнь совсем без привязанностей, доверия, душевной близости. Каким бы жестоким ни был мир вокруг, с этим можно примириться, когда есть на что и на кого опереться. Когда есть кто-то, кому можно доверять, то ты не совсем одинок. Отсутствие всего этого делает жизнь никчемной и бессмысленной.

Грегордиан становился все более хмурым с каждым моим словом, потом резко сел, слегка пугая меня этой порывистостью.

— Тебе сложно представить? Тебе? Эдна, у тебя в мире Младших был кто-то, на кого ты могла опереться? — откровенно зло спросил он. — Кто-то кому ты доверяла? Кто пришел бы на помощь, несмотря ни на что? Кто-то, для кого ты сама была чрезвычайно важна? Кто сейчас тоскует о тебе, ищет, чья жизнь стала много хуже с твоим исчезновением?

Каждый его вопрос ощущался, как отрезвляющая пощечина. С чего меня вообще понесло в эти дебри? Это же сплошное лицемерие со стороны кого-то вроде меня. Кого я пускала в свою жизнь? У меня что, были друзья, по-настоящему близкие люди, кто-то, кому я была предана и кто жить бы без меня не мог? Почему я решила, что вообще могу рассуждать о таких материях? Только потому, что так пишут в книгах, показывают в кино и частенько твердили на ниочемошных свиданиях как попугаи мужчины, чтобы быстрее расположить к себе?

— Нет, не было никого, — через силу прошептала я. Пусть реально и понятия не имела, о чем говорю, но это же не потому, что я бы не хотела в своей жизни дружбы, любви, душевной близости, просто как-то не сложилось. Может, это во многом и моя вина, или просто рядом были всегда не те люди. Но сейчас, когда Грегордиан ткнул меня в это, стало до слез обидно. Я вдруг ощутила себя прямо как в первые дни после Завесы, когда все кому не лень твердили, что я никто, пустое место, только теперь для целого мира, в котором прожила почти всю сознательную жизнь. Я закусила губы, чтобы они не кривились и не дергались, и старательно стала сглатывать упорно лезущие наружу слезы.

— Не было, говоришь?! В таком прекрасном мире Младших полном душевной теплоты, искренних любовных радуг и хреновых единорогов дружбы у тебя не было НИ-КО-ГО!!! — Грегордиан вскочил и, наклонившись, почти орал на меня. — А сейчас есть! В моем гадком, жестоком, чокнутом, как ты говоришь, мире есть! У тебя есть я! Я!!

Его лицо неожиданно исказилось, как от сильной боли, и, зашипев, он схватился за свое запястье, где прямо у меня на глазах стала проявляться серебряная вязь каких-то символов. Они будто лезли сквозь его кожу, хотя крови не было. Очевидно, это было чрезвычайно мучительно для деспота. Он задышал часто и тяжело, и я вспомнила, что такой же ритм дыхания был у Бархата, когда он прорывался на свет в моменты гнева Грегордиана, и уже была готова встретиться с моим зверем.

— Не смей плакать! — глухо приказал деспот, выпрямляясь и отходя на шаг, продолжая сжимать свое запястье. — Я не хотел причинять боль, всего лишь объяснил! Просто ты должна наконец понять!

— Я все поняла, и мне не больно. Уже нет, — решительно вытерла глаза.

— Хорошо! — Грегордиан повернулся к выходу, и я ожидала, что он уйдет, но вместо этого он стал шумно и медленно вдыхать и выдыхать, пытаясь усмирить свою вспышку.

Я с минуту смотрела в его широкую обнаженную спину, наблюдая за его борьбой с собой, ощущая собственную вину и его правоту, а еще позволяя его словам окончательно достигнуть разума и пустить там корни.

«У тебя есть я!». Он прав, каким бы не был сам Грегордиан, его не всегда понятное отношение ко мне, что главнее — мои собственные чувства к нему… Это больше, чем у меня было когда-либо прежде. Не важно, злился он на меня, трахал до изнеможения или просто говорил, отвечая на дурацкие вопросы, я важна для него. А он важен для меня. Я почти подкралась и осторожно обняла его со спины, прижимаясь щекой к его раскаленной коже, и спустя несколько секунд ощутила, как расслабляется мощное тело напротив моего и успокаивается дыхание и сердцебиение.

Фойеты вместе с Ерином прибыли ближе к вечеру. И если десять довольно хрупких по сравнению с асраи и Грегордианом синих крылатых мужчин выглядели хмурыми и недовольными, то отпрыск Алево буквально светился. Фойеты принесли с собой уже готовые носилки, которые на мой взгляд выглядели не особо надежными. Просто большой кусок плотной ткани закрепленный на двух длинных шестах. Как я поняла, нести нас будут по одиночке и лежа, вытянувшись в подобии гамака, что образует материал. Господи, да я же реально умру от страха!

— Если ты твердо уверен что угрозы это нужная стимуляция то поугрожай им еще разок, — прошептала я, подходя вплотную к Грегордиану. — Потому что я просто не представляю, что помешает этим ребятам сбросить нас где-то на полпути!

— Они этого не сделают, Эдна! — в полный голос ответил деспот, и синие извозчики явно навострили ушки. — Они знают, что это меня не прикончит. А значит, рано или поздно я приду и накажу. А если они допустят какую-то оплошность с тобой, то им следует знать, что поплатятся их женщины и дети.

Я пару секунд смотрела в лицо деспоту, стараясь понять, всерьез ли он сказал последнее и как факт того, что за меня обязательно отомстят, должен помочь мне перестать трусить. Но проникнуть сквозь его маску угрожающей невозмутимости было невозможно. Надеюсь, что на фойетов это произвело нужное впечатление и до места доставят в сохранности.

Из всего пути мне особо запомнились подъем и приземление. А все потому, что при этом носилки раскачивало из стороны в сторону, а никакой опоры, кроме двух кожаных ремней-петель, прикрепленных к основной ткани, тут не было, а я очень сомневалась в своей способности удержаться за них, перевернись вся конструкция. Сам же путь оказался на редкость скучным, смотреть приходилось только вверх, в небо, и наблюдение за постепенно темнеющим к ночи бесконечным пространством быстро надоело. Правда, долетели мы довольно быстро, всего за пару часов, хотя из-за того, что я находилась все время в напряжении, мышцы у меня свело так, будто я неделю была в небе. Поднявшись на слегка трясущихся ногах с носилок, я развернулась к фойетам, собираясь поблагодарить. Как говорится, спасибо, что жива. Но тут натолкнулась на цепкий взгляд Грегордиана и промолчала. У нас же правило: что бы вокруг ни делалось — это все для него и по его приказу. Так что все свои спасибо ему и следует адресовать.

Среди встречающих естественно наблюдались Алево, Хоуг и Сандалф, и в какой-то мере я их даже рада была видеть. Последние двое при всем сволочизме получше бешеных радужных змеев были. А вот вылетевшую из толпы монну Брит с широко распахнутыми в притворном счастливом изумлении глазами и эффектно подрагивающими губами нисколько видеть не хотела.

— Возблагодарим нашу Богиню, даровавшую нашему архонту Грегордиану его огромную силу и несокрушимость, против которых не устоять никаким врагам! — истошно заорала она… ну, ладно, очень мелодичным и хорошо поставленным голосом с надрывными драматическими нотками. Тфу, прямо гребаная проповедница!

Алево и остальные приветствовали деспота гораздо сдержанней и не забыли из вежливости «обрадоваться» и моей сохранности в отличие от случайно забывшей сделать это монны Брит. Закончив с ритуалом приветствий, Грегордиан лично повел меня в «нашу» башню и, открыв двери отведенных мне покоев, слегка подтолкнул внутрь.

— Ложись спать, Эдна. Я приду к тебе, когда освобожусь. — Я обернулась, вопросительно посмотрев на него, на что он нахально усмехнулся: — Нет, твоего разрешения или приглашения не требуется. Считаю, что больше это не нужно, да и нет лишнего времени!

Очевидно, краткий этап романтики исчерпан. Я пожала плечами, соглашаясь. В самом деле, и дальше проводить между нами совершенно условные границы нет смысла.

— Дверь запечатаю так, что открыть смогу только я, Эдна! — А вот это весьма здравая мысль в свете последних событий, подумала, слушая лязганье замка.

Естественно, первым делом я пошла в купальню. За время пути, несмотря на полную неподвижность, с меня, что называется, семь потов сошло. Похоже, путешествия по воздуху — это не мое. Коснувшись лишь пары светильников, я решила помыться в уютном, почти интимном полумраке.

— Хоть ты и выглядишь совсем по-новому, Эдна, но волосы у тебя, как всегда, просто в ужасном состоянии. — Я даже не вздрогнула, погруженная по самую шею в ароматную теплую воду, услышав знакомый голосок.

Псевдобрауни выступила из окутанного в сумрак угла и уже ставшим привычным движением встряхнула своим ирокезом, вызвав волну приглушенного блеска сотен мельчайших камней. Но кроме обычного светового спецэффекта раздался тихий мелодичный звон. Присмотревшись, я заметила в ее ушах крохотные серебряные колокольчики вместо серег.

— Что-то давно тебя не было видно, Эбха, и, опережая твой вопрос — да, тебе можно расчесать мои волосы. — Я сегодня была в чертовски хорошем настроении и готова на любую щедрость.

— Не в этот раз, Эдна, — отчетливая грустная нотка в голосе Эбхи, словно вторившая тихому перезвону, оказалась чем-то совершенно новым. — К сожалению, я не могу постоянно находиться на свету и выходить, когда и где вздумается, иначе он найдет меня.

— Хм, мне кажется, ты вполне нормально раньше переносила свет. — Очередные причуды странной брауни?

— Когда же ты уже научишься понимать все не так буквально, Эдна! — закатила она глаза.

Может, тогда, когда кто-то станет формулировать свои мысли не столь сумбурно, радуя лишь редкими проблесками адекватности?

— Грегордиан? Ты ему боишься показаться? — Зачем деспоту могла бы понадобиться Эбха?

— Да нет же, — досадливо взмахнула она шоколадной ручкой, — хотя никому из фейри меня тоже нельзя видеть, иначе он сможет узнать. Она услышит шепот их мыслей, а значит дойдет и до него.

Так, ясно, сегодня у нас в программе параноидальный бред.

— Знаешь, Эбха, думаю, с тобой не случится ничего особо страшного, если ты станешь говорить хоть немного понятнее! — без особой надежды на успех попыталась я. — Или это еще один какой-то дурацкий принцип этого мира — отвечать на любой вопрос так, чтобы только еще больше запутать?

Ответа не последовало, крошечная женщина стояла совершенно неподвижно у моего купального бассейна и, кажется, напряженно вслушивалась, но уж точно не в мои слова. Больше всего она сейчас напоминала изящную причудливую статуэтку с влажно блестящими огромными черными агатами вместо глаз.

— Эбха! — Ничего, никакой реакции, и, начиная тревожиться, я громко похлопала по гладкому камню бортика. — Эй, земля вызывает Эбху!

— Почему-то мне кажется, что он совсем близко, Эдна! — выдала она свой очередной загадочный перл, отмерев. — И с каждым днем все ближе. Ты не знаешь почему?

Присмотревшись внимательней, я вдруг ощутила нарастающую тревогу уже вполне отчетливо и осознанно, потому что с первого взгляда не заметила, что колокольчики и печальный тон были не единственными изменениями в Эбхе. Ее всегда идеальный ирокез слегка завалился на бок и смотрелся довольно неухоженным, камней, покрывавших его почти сплошным слоем раньше, стало гораздо меньше, да и вся осанка этой обманчиво хрупкой чудачки была какой-то усталой что ли: плечи опущены, спина ссутулена. Она будто стала еще меньше ростом и более уязвимой, а остренькое личико выглядело сильно осунувшимся. И еще кое-что. Теперь, когда из ее больших темно-шоколадных глаз исчез дурашливый, слегка безумный блеск, в них было страшно смотреть. Мне реально показалось, что вода вокруг стала опять ледяной от той необъяснимой энергии, что она излучала. Даже если бы я раньше не поняла, что она нечто большее, чем хочет казаться в момент, когда она, обратившись в бриллиантово-сияющего монстра, насильно выдирала меня из моего убежища, что, кстати, имело все шансы быть обычной галлюцинацией и не имело ощутимых подтверждений, сейчас в этом сомнений не осталось. На меня задумчиво и слегка рассеянно взирало существо совершенно другого порядка, нежели все, кого мне уже случилось встретить. Аура силы, исходящей в этот момент от хрупкой фигурки, была такой неоспоримой, огромной, отчетливой, что даже Грегордиан с его однозначной, струящейся из каждой поры тела мощью тут бы просто затерялся. Эбха, кем бы там она ни была на самом деле, казалась созданием настолько древним и могущественным, что это просто не укладывалось у меня в голове.

— Если бы я хоть знала о ком речь, то, возможно, у меня и были бы предположения, — растерянно пробормотала я, подбираясь в ванной и всматриваясь еще пристальней… вот только в кого? — Не хочешь дать мне хоть каплю информации, потому что выглядишь ты так неважно, что меня это беспокоит.

— Глупости! — женщина встрепенулась, наполнив комнату блеском и нежным перезвоном, и мгновенно преобразилась, становясь привычной мне Эбхой, беззаботной и вечно болтающей. — Это я здесь, чтобы беспокоиться о тебе и деспоте, а не наоборот!

Ну да, а я вот прямо так взяла и повелась на это!

— Ты Дану? — прямо спросила я.

— Что? Я — Дану? — Эбха рассмеялась звонким и, я бы сказала, вполне искренним смехом. — Нет, Эдна, это не мое имя.

— Но ведь и Эбха — это наверняка не настоящее! Как же тебя зовут на самом деле? — не знаю почему, но мне казалось, что в ее истинном имени было скрыто нечто весьма важное, в том числе и лично для меня. Третий глаз открылся?

— Я не об этом говорить сюда пришла! — сердито отмахнулась Эбха и буквально забегала, как заведенная, вокруг бассейна, вызывая у меня головокружение от попыток уследить за ней. — У меня мало времени, а ты тратишь его на никчемные расспросы!

— Хорошо! — сдалась я, предчувствуя, что еще чуть-чуть, и она перейдет на гипер скорость, и тогда вообще от нее ни единого слова не добьешься. — И о чем же ты хочешь поговорить?

— О терпении и хорошей избирательной памяти. — Эбха остановилась так же неожиданно, как и начала беготню. О, снова здорово!

— В каком смысле?

— В самом прямом, Эдна! Впереди у тебя и деспота нечто, что потребует от тебя этих качеств столько, сколько их в тебе есть и даже, может, сверх этого.

— Ладно, я еще как-то могу понять терпение, зная уже Грегордиана, без него рядом с ним жить невозможно. Но что это за идиотская формулировка «хорошая избирательная память»? По мне она по определению может быть или хорошей, или избирательной.

— А вот и нет! — топнула ногой Эбха. — В жизни бывают моменты, когда нужно отчетливо помнить только хорошее, держаться за него! Это поможет преодолеть то, что кажется непреодолимым.

Понятно, что ничего не понятно. Но звучит зловеще.

— Ладно, а с этого места можно подробнее и, желательно, без танцев с бубном! Терпение и особая память нужны мне будут потому, что… — уставилась я на снова замершую Эбху, предлагая уже продолжить самой.

Неожиданно мягкий перезвон ее серег-колокольчиков изменился и стал неприятно тревожным, дребезжащим, и Эбха на секунду стала похожа на животное, застигнутое врасплох. Она завертела головой и словно опять перестала видеть меня, выискивая что-то в пространстве.

— Просто осознай и держи всегда в голове, что есть огромная, больше самой вселенной, разница между тем, что кто-то выбирает по своей воле, и тем, что он вынужден делать в силу обстоятельств, навязанных судьбой, — затараторила она. — Просто терпи и помни, что у тебя есть нечто, что никогда не будет принадлежать больше никому, и оно стоит того, чтобы ждать, сколько потребуется! — Последнее я уже едва расслышала, потому как брауни-притворяшка исчезла по своему обыкновению.

— И на этом наш гениальный мозговыноситель и звезда среди шизофреничных предсказателей покинула нас! — прокомментировала я произошедшее. — А нам предоставляется великолепная возможность сидеть тут и думать, какого черта она вообще имела в виду! Господи, ну неужели так трудно объяснять все по-людски, даже если и близко не человек!