Глава 23

Когда я оказалась на «своей» территории асраи не вошел со мной, но и не уходил, так и стоял, привалившись мощным плечом к дверному косяку. Его пристальный взгляд слишком уж отчетливо ощущался между моих лопаток, чтобы просто его игнорировать. Тем более оказавшись в покоях я в буквальном смысле не знала куда себя деть. Ведь, если подумать, передо мной беспросветный тупик. Буквально окончательный. И бегство это лишь условно мое пространство не решает проблемы, не дает убежища, не обещает никакой надежды. Глубоко вздохнув я оглянулась через плечо.

— Что? — спросила уставившегося на меня Алево.

— Эдна, надеюсь у тебя хватит ума и чувства самосохранения не устраивать глупые и самоубийственные фокусы с отлучением Грегордиана от своего тела? — со своим вечно невозмутимо-угрожающим видом спросил он, — Было бы так разочаровывающе узнать, что ты ничем не отличаешься от любой вздорной представительницы своего пола в предсказуемых и недальновидных реакциях на сложившиеся обстоятельства.

Как будто меня хоть сколько-то занимает разочарование и прочие эмоции этого засранца, если он вообще на них способен! А пугаться сейчас его едва закамуфлированных угроз почти смешно.

— А если ума у меня не хватит, то ты опять посулишь мне неприятности со скорой смертью вкупе и это по-твоему заставит меня резко стать разумной и послушной? — презрительно фыркнула я.

Ага, становись в очередь, асраи, прямо за архонтом, желающим отхватить кусок меня для своей помороженной невесты.

— Хмм — поднял светлые брови асраи, — Мне кажется или мои прежние весомые доводы, в свете вновь обретенных тобой знаний, больше не актуальны?

— Ну учитывая, что ты конечно сволочь и мерзавец, но далеко не идиот тебе не кажется. Если умирать хоть так, хоть эдак, то чем ты можешь меня испугать? Мучениями? Очень сильно сомневаюсь, что деспот это позволит тебе. Оставит это удовольствие только для себя. Так что могу хоть напоследок делать что захочу. А как ты понимаешь делить постель с мужчиной единолично ответственным за мой смертный приговор не входит в список моих приоритетов на оставшееся для жизни время.

Пока я говорила Алево пренебрежительно кривился все больше, будто я вынуждала его жевать лимон, чрезвычайно этим досаждая.

— Знаешь в чем твоя проблема, Эдна? — едва дождавшись пока я закончу резко спросил он.

— Давай просвети меня, всезнающий асраи!

— Ты словно глупая птица попугай из мира Младших вцепилась в слово «смерть» и повторяешь его без конца и накручиваешь себя этим! — произнес так, будто ожидал что это станет отрезвляющим подзатыльником для меня. Как как же!

— Предлагаешь отнестись к факту того что в скором времени я перестану существовать физически или морально философски? — ощетинилась я, скалясь в агрессивной имитации улыбки, — Или как буддисты начать готовиться к следующему перерождению души? О! Минуточку! У меня эту самую душу заберут, так что перерождаться будет нечему! Опять конфуз выходит!

— Прекрати, женщина! — потеряв терпение асраи шагнул ко мне, но потом будто опомнившись вернулся на место, — Перестань ныть и жалеть себя тогда, когда для этого еще даже нет причины!

— То есть надо начинать рыдать только уже по факту? Как начнут заживо потрошить тогда уже можно? А сейчас заткнуться и не досаждать никому стенаниями и приступать к ублажению драгоценного архонта Грегордиана? Да пошел ты, Алево вместе со своим деспотом в придачу! Выметайся из моих покоев, терпеть твое присутствие и словесные измывательства приказа свыше не поступало!

Развернувшись я пошла в сторону балконы, предоставляя Алево делать что вздумается.

— Уйду, терпеть и пытаться наставлять истеричную женщину мало удовольствия, — крикнул он мне в спину. Это я-то истеричка? И в гробу я таких наставников видала! — Но думаю тебе стоит знать, что Грегордиан сказал тебе чистую правду. Обряд не состоится, пока архонт не будет убежден в том, что твоей дражайшей персоне не будет нанесен никакой вред в его процессе. И чтобы быть в этом уверенным он готов откладывать свадьбу и рождение наследника сколь угодно долго. И это учитывая, что именно продолжение рода, дарующее ему освобождение от служения, было его главным желанием последние несколько десятков лет. Если тебе интересно мое мнение, то он поступает абсолютно бессмысленно, отдавая предпочтение безопасности такой как ты, вместо того чтобы просто следовать своим собственным интересам. Что во имя Богини тебе еще нужно?

Вообще-то именно то, что Грегордиан не готов мне дать никогда.

— Он не готов просто выбрать меня, — очень тихо пробормотала я, останавливаясь и асраи издал страдальческий вопль.

— Вот же дура-баба! — грохнув кулаком по двери заорал он, — Да почему же твои мозги не могут работать как у этих наших монн? Что же за дурь эта «или мое или гори оно все!». Почему ты в упор не видишь, как безумно много имеешь, что значишь для Грегордиана? В твоих силах влиять на него так, как никому и никогда не удавалось и не удастся, а ты на это сквозь пальцы смотришь! Это для тебя ничто, неблагодарное ты судьбе создание!

— Что мне толку от этого мифического влияния, если я с помощью него не могу свою судьбу поменять? — огрызнулась я, разворачиваясь.

— А ты и правда пробовала? Хоть раз? — желчно скривился асраи, — Только и делаешь что ноешь, жалеешь о потерянном существовании в мире Младших и упорно отвергаешь все вокруг! Думаешь, у тебя постоянно на лице не написано, что ты только и мечтаешь о том, что вдруг подвернется возможность сбежать обратно?

— Считаешь меня можно осудить за это?

— Учитывая, что одновременно ты умудряешься залезть под кожу Грегордиану и подсаживаешь его на себя — да! Ты можешь сколько угодно считать меня бессердечной сволочью, но не его, Эдна! Ты как кислота разъедаешь его защиту и если это только для того, чтобы нанести предательский в сердце удар и покинуть его, то я стану твоим самым страшным врагом.

Какое это будет, черт возьми, разнообразие по сравнению с его обычным ко мне отношением!

— Это не честно, Алево! — ткнула я в асраи пальцем, — Я могу хотеть вырваться из этого замкнутого круга, но совсем не путем нанесения какого-либо вреда Грегордиану. Только не ему, не смотря на то что было и еще может быть между нами. Но, если бы и планировала что-то подобное разве это не самое естественное желание любого живого существа защитить себя любыми доступными средствами? У меня нет силы противостоять всем вам, то логично пользоваться тем чем располагаю. Разве это не соответствует вашим жизненным принципам?

Алево просто наклонился вперед, но с таким видом, что я ощутила себя пришпиленной к несуществующей стене, совершенно без путей к отступлению.

— Эдна, когда дело касается Грегордиана мне плевать на принципы и проклятые устои, — пристально и тяжело глядя на меня процедил он, — Причинишь ему боль — я верну в сто крат тебе.

— Прекрасно! — огрызнулась я, — Вот и договорились! Но вообще-то это он тот, кто собирается причинить мне боль и возможно даже убить!

Асраи снова закатил глаза с видом «как же ты меня достала!»

— Ладно, упрямая ты женщина, если я скажу тебе что тоже положу все силы и сделаю все что угодно, чтобы ты не только жила и осталась сама собой, целехонька как раньше, но для этого ты должна наконец оставить любые мысли о том, чтобы покинуть Грегордиана?

— То я тебе, во-первых, напомню наш давний разговор, в котором ты сам предупреждал меня никогда не верить асраи и тебе в первую очередь.

— Так и есть. Но однако же, — кивнул Алево и уставился, ожидая продолжения.

— Во-вторых, не ты тот, за кем в этом вопросе решающее слово. Так что с моей стороны глупо торговаться с тобой на эту тему, даже если бы я и хотела. А я не хочу.

— И почему же? — с неподдельным любопытством спросил он.

— Не думаю, что ты поймешь, — отмахнулась я и была в этом почти уверена.

— Ой, я тебя умоляю, женщина! — возвел очи к потолку мужчина, — Что такого ты можешь мне сказать, в чем я не разобрался бы?

— В чувствах, например, асраи. В понятие остаться с кем-то мы с тобой вкладывает очевидно разный смысл. Для меня это не просто делить постель, жить под защитой в роскоши и иметь возможность попросить все что угодно. Остаться с Грегордианом для меня означает полностью раствориться в нем, разделить жизнь без остатка, полюбить его уже без оглядки на потом и на возможные последствия. Это означает преданность окончательную и бесповоротную, а это никак не может быть предметом торговли. Ни с тобой и ни с кем другим.

Алево с минуту смотрел на меня, потирая подбородок и задумчиво хмурясь.

— А что, если я повышу ставки в этой торговле и скажу, что роль Илвы мне больше не кажется неоспоримой и возможны варианты? — выдал он и пришло мое время закатывать глаза в бессильном раздражении.

— Все, не о чем говорить, асраи! Уходи к чертям! Мы не поймем друг друга и сто лет спустя!

Алево ушел, но буквально несколько минут спустя явился Лугус в сопровождении еще нескольких нагруженных, как мулы, всяким барахлом брауни. Он прямо-таки впился в меня клещом, озадачив выбором из сотни отрезов великолепных тканей, изучением и подбором отделки, уточнением желаемых фасонов. Сколько я ни пыталась от него отмахнуться, ничего не выходило. Лугус упрямо и терпеливо, но от этого не менее раздражающе донимал меня снова и снова, вовлекая в совершенно никчемное сейчас, на мой взгляд, обсуждение. И я просто не посмела откровенно сорваться, наорать и вытолкать его, потому что прекрасно понимала, что он так старается не дать мне ни единой минуты наедине с собой, точно с подачи хитросделанного асраи или даже самого архонта. Так что в этой ситуации Лугус человек, пардон, брауни подневольный, и вызверяться на него несправедливо. К тому же нужно отдать должное его опыту долгого взаимодействия с дамами всевозможных рас, потому как я и сама толком не заметила, как втянулась в это перебирание тканей, разноцветных, холодящих пальцы драгоценных камней и поглаживание ладонями гладких россыпей множества оттенков жемчуга. Наверное, есть что-то завораживающее для женщин всех миров и в любом состоянии души в любовании и прикосновении к ослепительно сверкающим граням порожденных землей минералов и матовому шелку морских даров. Это как некая форма релаксации, срабатывающая хоть и временно, но безотказно. И мне вроде бы и злиться, гнобя себя осознанием, что все эти камешки и жемчужинки будут существовать тогда, когда меня уже, возможно, не будет, но, с другой стороны, они как знак неуязвимой долговечности переживут и любого из фейри.

После текстильно-стилистических изысканий настало время для парикмахера, массажа и прочих мелких удовольствий, и в покое меня оставили, только когда архонт пришел. Хотя точнее будет сказать, что Грегордиан откровенно сжульничал, ускользая от дальнейшего разговора, явившись в звериной форме. Мой Бархат, стремительно промчавшись по перилам балкона, мягко спрыгнул и замер в дверях, недобро глядя на брауни, и так нетерпеливо хлестал хвостом по своим гладким бокам, что он посвистывал в воздухе подобно кнуту. Коротко рыкнул, тряхнув здоровенной башкой, и тех мгновенно как ветром сдуло. Как бы я ни была зла и обижена на Грегордиана, по Бархату я безумно соскучилась и бросилась ему навстречу, роняя ларцы с драгоценным содержимым. Даже если я и понимала, что это просто хитрость деспота, тактический ход по снижению уровня моего гнева, но все сработало, чего уж там! Мужики косячат, а котики все исправляют. Или кто там мой зверюга? Ладони прямо чесались от нестерпимого желания пройтись по его гладкой, словно полированный уголь шкуре, ощутить щедрое, такое уже почти родное тепло большого тела. Мы не встретились, а буквально сшиблись на полпути, и я едва не рухнула от мощи радостного приветствия моего Бархата. Он боднул меня в живот своей угловатой головой, конечно, нежно, но все равно у меня аж дыхание перехватило от его силищи. Бархат громоподобно урчал на все лады, терся об меня и так и эдак, проходясь всем телом, будто нуждаясь в том, чтобы каждым сантиметром ощутить неоспоримость нашего контакта. Я же только и могла первые несколько минут, пока его начальный напор ликования не утих, цепляться за него в попытке не свалиться от «ласковых» боданий и потираний громадной зверюги и смеяться, стараясь огладить, где успевала, и унять хоть немного его бешеную энергию. Наконец, волна восторга от встречи немного схлынула, и Бархат плюхнулся на задницу и пытливо уставился мне в лицо, являя совсем не звериное выражение глаз. В его груди продолжало грохотать, но теперь на одной, умиротворенной ноте. Я обхватила ладонями громадную голову и потерла большими пальцами широкую плоскую переносицу. Бархат наморщился в собственном аналоге улыбки и громко чихнул.

— Как же я по тебе скучала, — сказала, проводя ладонями по лбу и жестким усам зверя. — Очень-очень сильно.

В ответ получила долгий тяжелый вздох и очередной нежный толчок здоровенной башки, от которого покачнулась.

— Ты хороший, Бархат, просто замечательный, и я люблю тебя! — с легкостью призналась я и, наклонившись к правому уху, мстительно крикнула. — А к тебе, Грегордиан, мои слова не относятся! Если ты думаешь, что дождешься, пока я перестану злиться, отсидевшись в звериной шкуре, то даже не рассчитывай! То, что я обожаю Бархата, на тебя, бессердечный ты тиранище, никак не распространяется!

Зверь издал жалобный звук и прижал ухо, защищаясь от моих воплей, а потом повалился на ковер посреди гостиной и оглянулся, намекая. Я, недолго думая, как раньше взобралась на его широкую спину и вытянулась на ней, как на диване, наслаждаясь в высшей степени этого слова и расслабляясь абсолютно. Облегчение внутри от контакта с его беспредельным теплом было сродни опьянению или даже парению в невесомости. Горести и мрачное будущее разом отступили, становясь чьей-то чужой грустной сказкой. У меня же сейчас были только чистейшая, какая-то почти детская эйфория и беззаботная легкость, какая бывает только от чувства полнейшей безопасности. От них развязывался язык, и приятно звенело в голове.

— Интересно, ты понимаешь, что должно совсем скоро случиться? — спросила, безостановочно лаская крутые угольно-черные бока, и Бархат заерзал, позволяя мне почувствовать, как перекатываются тугие мускулы подо мной. — Вот женится Грегордиан, и придется тебе признавать новую хозяйку.

Бархат взрыкнул, тряхнул головой и снова оглушительно чихнул, словно говоря, что большей чуши в жизни не слышал. Повернувшись, он смачно лизнул мою скользящую по шкуре руку и потерся об нее мокрым носом.

— И я считаю, что ты мой! Ты согласен? — ставшее в разы громче урчание я приняла за знак согласия. — Пусть эта Илва подыщет себе своего зверя, а на чужого не зарится! И Грегордиан мой, вот только он соглашаться с этим не хочет. — Горестный протяжный вздох. — Вот и умный он после этого, скажи? — явно насмешливое фырканье. — Так и я о том же. Тоже мне, архонт всея Приграничья, деспот-вершитель судеб! А свою судьбу в упор под носом разглядеть не может! — последнюю фразу я опять выкрикнула, и Бархат немного обиженно вздохнул. — Прими все как есть, смирись! Душу вынь да полож. Да как же! — я вскочила и заходила по комнате, а Бархат увязался следом, бесшумно ступая по пятам, терпеливо выслушивая мои бесконечные негодующие и обиженные речи. Вот разве найдется еще на свете более идеальный представитель мужского пола? Каждое слово ловит, во всем соглашается и поддерживает, ни единого возражения или недовольства! Устав от собственных гневных словоизлияний и выговорившись до тошноты, я заключила:

— Ничего я никому не отдам. Ни душу, ни тебя, ни Грегордиана! Все мое, себе и оставляю! И нет, ничего у меня не треснет! — Когда никакого звука не последовало, я обернулась, чтобы столкнуться лицом к лицу с мрачным Грегордианом. Тут же вся легкая атмосфера рассеялась, и я вызывающе вздернула подбородок, ожидая очередной волны злости или прессинга с его стороны. Но вместо этого деспот, грустно усмехнувшись, властно притянул меня к себе, прижимаясь ко лбу губами и так держал почти вечность, до тех пор, пока я просто не устала гневно сопеть и стоять упрямо одеревеневшей и натянутой до предела и не уступила, расслабляясь в его руках.

Поддавшись порыву и все же бесконечно в нем нуждаясь, я прижалась щекой к его обнаженной груди. Только после этого он разжал руки, отпуская, больше не удерживая меня, но при этом и лишая тепла близости.

— Всего лишь время и терпение, — сказал он, тут же разбивая в пыль краткий момент почти наступившего между нами умиротворения.

Я в раздражении вдохнула, желая высказать все, что думаю о его проклятых воспитательных методах, но Грегордиан не дал произнести и слова.

— Я покидаю Таххейн Глифф по срочному делу, — сообщил он и просто ушел раньше, чем я успела сказать или спросить хоть что-то.

Ну и ладно, деспот. Ты по своим делам, а у меня и мои имеются! Как бы только узнать, где покои этой самой твоей драгоценной невесты? Уж очень мне с ней поговорить хочется! Если такое, конечно, возможно.