Глава 24

Следующие полчаса я провела на балконе, внимательно наблюдая, как постепенно собирался отряд воинов, идущих вместе с Грегордианам, во внутреннем дворе замка. Наверное, опять назревала какая-то заварушка, если мне даже с того места было видно, какие у всех серьезные, сосредоточенные лица и как тщательно мужчины перепроверяли свое оружие и обмундирование. И к тому же это что-то весьма срочное, потому как хийсы торопливо и методично избавлялись от всего своего многочисленного пирсинга, укладывая украшения в мешочки, болтающиеся на поясах. Вскоре к толпе присоединился Грегордиан в сопровождении Алево, тоже одетого по-походному и вооруженного. Мои глаза опять невольно будто приклеились к короткому ежику темных волос, скупым движениям сильных рук, очертанию широченных плеч. Сверху, несмотря на постепенно гаснущий свет дня, мне было видно, как глубокие морщины испещрили его лоб из-за нахмуренных бровей и как сухо он кивал, когда ему что-то тихо говорили воины. Впрочем, оба: и деспот, и его тень-асраи выглядели мрачными и озабоченными, и это пробудило во мне тревогу. Это было похоже на внезапный сильный толчок прямо в центр груди, пронзительный импульс нежданного холода, что пробирался вглубь и отказывался выселяться, как ни старайся. Почему-то подумалось, что если ближайший друг и помощник архонта и вечный насмешник Алево вот так нехорошо хмурится, то должно произойти нечто по-настоящему плохое. И сразу пришло на ум, что жизнь рядом с деспотом подразумевает наличие вот этого постоянного беспокойства и даже откровенного страха каждый раз, когда он будет уходить, ибо как быть уверенной, что однажды не случится непоправимого? Да, архонт Грегордиан уверен в собственной неуязвимости и постоянно самодовольно подчеркивал то, что побеждал всегда и во всем, но любой удаче однажды приходит конец, на силу находится большая, а в мастерстве кто-то превосходит. Я усиленно тряхнула головой, избавляясь от этой ненужной сейчас ерунды. Как-то неуместно и почти преступно думать так в данной ситуации. Сколько раз я раньше слышала, что мысли материальны, и усмехалась внутренне, считая людей, верящих в подобное, немного не в себе? Но и в существование другого мира, и в безумное количество населяющих его созданий, не имеющих никакого родства со всем из мира людей, я бы тогда тоже ни за что не поверила. Так что никаких долбаных кровавых картинок в голове, чисто на всякий случай! Грегордиан поднял руку и указал вперед. Мужчины синхронно двинулись прочь, подчиняясь молчаливому приказу архонта, а мне вдруг стало трудно дышать от стремительно разрастающегося слезливого кома в горле и саднящей боли в груди. Тут же вспомнилась моя далеко не юная соседка снизу, которую я частенько заставала с мокрыми глазами, когда она провожала мужа на дежурство. Мне всегда это казалось таким неуместным и глупым, как будто он не на сутки уходил, а навсегда. Но что это тогда со мной? Нервишки совсем шалят? Еще такого, черт возьми, не хватало! Не собиралась ведь я рыдать, глядя, как деспот исчезает в быстро сгущающихся сумерках? Это нелепо как-то, и мне никогда не случалось плакать, даже окончательно расставаясь со своими бывшими, а тут всего лишь краткая вылазка, и ничего с Грегордианом в ней не случится. Но жгучая влага в уголках глаз была как насмешка над прежней извечной невозмутимостью. Где я и где моя прошлая жизнь, в которой разрыв отношений с людьми, не сумевшими стать ближе или, точнее, мною до этого так и допущенными, не был трагедией. И я могла, конечно, придумать оправдания тому, что изнутри будто жилы тянули с каждым шагом Грегордиана прочь. Что, например, боялась совсем не его тяжелого ранения или, не дай их чертова Богиня, гибели, а той участи, что меня после них могла бы постигнуть. Или что страх подступал к горлу не за жестокого, требовательного и откровенно сломавшего под себя мою жизнь мужчину, а за свое единственно близкое, почти родное существо — моего зверюгу, скрытого в том же теле. Но правда была слишком уж на поверхности, и, как ни закатывай глаза и не жмурься, в попытке не видеть очевидное, невозможно было отрицать, что все во мне, каждая клетка и флюид того сгустка плоти и сознания, что являлся мною, тряслись от какого-то глубинного, пронизывающего насквозь ужаса лишиться этого мужчины. Слабость там — противоестественная и унизительная, издевка ли судьбы, в которую не верю, свернувшая мою душу в причудливый узел вокруг Грегордиана, или мое собственное осмысленное решение шагнуть в никуда — не важно ведь в принципе. Просто больше никогда не увидеть, не обонять, не говорить, не прикасаться, не принимать его в себя было отчего-то в миллион раз страшнее, чем все те ужасы и неприятности, что уже случились или были взращены собственным воображением до сих пор. И что же это значит? Что я, несмотря на все смехотворные взбрыки и вопли праведного гнева, уже полностью впала в психологическую и физическую зависимость от Грегордиана, и моей прежней личности настал бесславный конец? Время и терпение? Время стремительно и безжалостно стирает личность Анны Коломиной, подменяя все больше той самой недавно возникшей Эдной, идеальной в роли фаворитки владетеля Тахейн Глиффа? Трагедия это и разрушение меня или просто эволюция, перерождение для новой жизни в этом мире, и нужно лишь то самое терпение, чтобы дождаться завершения? Неожиданно Грегордиан обернулся, мгновенно найдя меня глазами, наши взгляды словно сцепились, и я на пару секунд лишилась воздуха от шокирующе мощного ощущения связи между нами. Она, как тонкая струна под высочайшим напряжением, буквально гудела и искрила в пространстве, разделяющем нас. И по тому, как дернулся в подобии улыбки уголок рта деспота, я поняла, что видна и осязаема она не только для меня. Алево и несколько других воинов проследили за направлением взгляда Грегордиана, видимо, удивившись тому, что он замедлился, но не похоже, что деспота это волновало. Остановившись совсем, Грегордиан развернулся, позволяя остальным обтекать себя, не позволяя прерваться нашему визуальному контакту, закрепляя его. И несмотря на сумерки и расстояние, я могла разглядеть каждую мельчайшую черту его обветренного лица, тени, углубляющие шрам, каждую деталь одежды, будто смотрела сквозь подсвечивающее увеличительное стекло. И снова так предательски сжалось горло. Да что же такое-то! Скрывая собственную реакцию, я нервно кивнула Грегордиану. Он отзеркалил мое движение, наконец отвернулся и пошел вперед, а я облегченно вздохнула, чувствуя, что была в одной секунде от того, как выдать все свое раскисшее состояние с потрохами. Отворачиваясь, я вдруг зацепилась глазами за изящную фигуру в окне через двор напротив, только ниже ярусом, чем мои покои. И тут же узнала Илву, пристально наблюдавшую за нашим с деспотом безмолвным прощанием. И сейчас ее лицо и близко не было той маской сфинкса, что она являла всем прежде. Цепкое любопытство — вот что я успела считать за долю секунды. Едва невеста деспота заметила, что я смотрю, мгновенно отшатнулась, исчезая в темноте комнаты. Но это уже неважно. Вот ты и попалась, дорогуша! Теперь я еще больше, чем раньше, сгораю от нетерпения узнать, что у тебя в голове и чего ты хочешь. Вот только как мне покинуть покои, не получив в качестве хвоста Сандалфа и Хоука, которых не было среди воинов, ушедших с Грегордианом? Вряд ли они с энтузиазмом отнесутся к моей идее познакомиться с Илвой ближе. Почему-то мне кажется, что какая-то хитрая местная магическая ерунда установлена на мою дверь, и стоит только нос высунуть наружу, открыв ее, и оба будут тут как тут. А у деспота на двери есть то же самое? Может да, может нет, никто меня за попытку узнать бить не станет. Подождав еще немного, до того момента пока суета во дворе почти прекратилась, но последние остатки света еще позволяли мне видеть все достаточно четко, я взобралась на перила и осторожно встала в полный рост. Мдя, просто сидеть тут не так было страшно. Но, помнится, Грегордиан сказал, что убиться у меня не выйдет, даже если нарочно прыгну. Сделав пару медленных вдохов-выдохов, я решительно зашагала по перилам в ту сторону, откуда всегда появлялся деспот. Балкон действительно опоясывал башню сплошным кольцом, и уже спустя пару минут я спрыгнула прямо перед окнами мрачных покоев архонта. Оставалось надеяться, что он не имеет привычки запирать все уходя. Но я ошиблась. Быстро двинувшись внутрь через открытые балконные двери, будто налетела на упругую стену, от столкновения с которой тут же ощутимо шлепнулась на задницу. Неприятно-то как. Однако эта стена почему-то не ощущалась непроницаемой. Хлопнув по ней в сердцах, я опять ощутила пружинящее сопротивление. Но вот когда просто оперлась об нее, моя ладонь словно стала погружаться вглубь. Причем чем дальше, тем стремительней. Но стоило лишь нажать сильнее и все, снова непроницаемая твердость. Поэтому я просто привалилась всем телом к преграде и стала ждать. И вскоре я буквально просочилась внутрь. Меня посетило странное ощущение, что эта защита каким-то образом узнала меня, и у кого попало этот же фокус не прошел бы. Я надеялась, это никакая не сигнализация своего рода и никто не собирался мчаться выдворять меня вон. В конце концов, фаворитка я или нет? Первая к тому же. Имею право спать в постели своего любовника, когда захочу! Шли минуты, но никто не появился. Поэтому, выждав достаточно, я вышла в коридор, не встретив никакого сопротивления. Видно, эта секретка не впускает, но легко выпускает. Или, признав меня однажды, больше не напоминает о себе. Снаружи не было ни души, но я все равно стремглав промчалась по коридору на цыпочках и понеслась вниз по лестнице.

К счастью, и следующий коридор пустовал, и я замерла, пытаясь сориентироваться, в каком направлении следует двигаться. Конечно, была вероятность что Илва выглядывала не из своего окна, но что-то мне не верилось в то, что она скачет по комнатам и этажам, только чтобы посмотреть наружу. Дальнейшее мое продвижение поначалу вполне потянуло бы на полноценную шпионскую акцию. Я напряженно прислушивалась и приглядывалась, кралась, как мышь, и шарахалась в темные углы от каждого звука. Но когда мимо меня с совершенно незаинтересованным видом прошел брауни, лишь слегка поклонившись, я подумала — какого, собственно, черта! Не похоже, что каждый встречный будет считать своим долгом кинуться ко мне с расспросами, куда и зачем я иду. Вот я и прошествовала дальше, нисколько не скрываясь, невозмутимо делая вид, что точно знаю, куда направляюсь, и имею на это полное право. Деспот сказал, что я не заключенная, а кто здесь главный? Правильно, он! Так что делаю что хочу! Свернув в очередной раз, оказалась в явно свежеотремонтированном коридоре, который отличался от предыдущих «женским» бледно-розоватым цветом камня, облицовывающего стены и пол. Ну, если здесь не гостевые покои для всяких там монн, то я где надо. Хотя насколько я успела понять отношение Грегордиана, черта с два он стал бы напрягаться даже для того, чтобы просто приказать сделать ремонт ради удобства проживания одной из этих роскошных стерв. А вот для Илвы — да. Так что точно, я на месте. Коридор оканчивался светлой дверью, и я, на секунду замявшись, все же постучала. Ответа не последовало. Повторила громче, и опять тишина. Ну что же, придется повести себя невежливо. Внутри меня встретила почти кромешная темнота, и единственными более светлыми пятнами были три прямоугольника окон. На фоне одного, того что как раз напротив входа, я и увидела неподвижный силуэт Илвы.

— Привет, — неожиданно тихо и хрипло сказала я. — Меня зовут Анна, и я пришла поговорить.

Ни единого движения или звука в ответ, даже дыхания не слышно, если бы я не была уверена, что очертания чуть угловатой фигуры принадлежат живому человеку, то решила бы, что там просто статуя. И от этого безмолвия и неподвижности Илвы мне вдруг стало до безумия не по себе. Я ощутила себя тут настолько неуместной, что все слова и вопросы застряли где-то по пути к горлу, и я сама застыла истуканом, кусая губы и думая о том, насколько глупо было прийти сюда. Что я могу ей сказать? Ты, конечно, гребаная невеста, положенная Грегордиану по судьбе, но я с ума схожу от мысли, что он прикоснется к тебе, и поэтому отвали? Плевала я на твои права и предназначение, потому что я намерена добиться от моего деспота моногамии, если уж останусь? Моего деспота? Боже, чушь какая-то! Я пришла сюда просить о чем-то? Угрожать? Требовать? Да по какому праву, вообще-то?!

— Ты хоть знаешь, как я тебя ненавидела каждую минуту с того момента, как узнала, что ты существуешь? — шокирующе звонкий голос был такой неожиданностью в этой безмолвной темноте, что я едва не шарахнулась, схватившись за сердце.

А в следующее мгновенье обжигающе-холодное острие вжалось в кожу шеи прямо там, где, взбесившись от испуга, заколошматил мой пульс. Я ошарашенно поискала глазами на прежнем месте — Илвы там не было. Она что, какой-то чертов призрак, умеющий передвигаться молниеносно и не издавая ни малейшего шума? Хотя это может я так подвисла, застигнутая врасплох осознанием неуместности собственного визита сюда, что просто не заметила ее передвижений. Ну что сказать? Аня ты, похоже, стремительно глупеешь и утрачиваешь инстинкт самосохранения.

— Надеюсь, ты расскажешь мне за что раньше, чем убьешь, — сглотнув, я осторожно стала отстраняться от опасного металла, и, как ни странно, Илва мне это позволила.

— Хочешь сказать, что сама не понимаешь, почему? — гневно выдохнув, спросила Илва, и от движения воздуха на моей разом взмокшей коже я вздрогнула. — У тебя всегда было то, чего была лишена я, то, что на самом деле было моим!

Ладно, впрямую высказанные претензии всегда лучше, чем загадочное умолчание с каким-нибудь грандиозным мерзким сюрпризом в конце. Так, по крайней мере, у тебя есть четкое представление, с чем придется иметь дело. Я, наконец избавившись от клинка у своего горла, медленно развернулась и всмотрелась в бледное пятно худощавого лица напротив. Угадать в таком освещении эмоции, на нем написанные, было практически невозможно, я лишь отметила, что девушка не выглядела по-настоящему взбешенной, и это несколько обнадеживало.

— Знаешь, я узнала о твоем существовании совсем недавно и, если честно, до сих пор понятия не имею, как можно разделить на части чью-то душу…да и не особо-то в это верю, — как можно спокойнее проговорила я, незаметно вытирая ставшие противно мокрыми ладони. — В любом случае я никак не причастна к самому процессу, так что…

— При чем здесь это! — мои глаза стали приспосабливаться к темноте, и я рассмотрела, как Илва досадливо нахмурилась и чуть дернула головой, продолжая внимательно изучать меня.

Выходит, речь все же идет о Грегордиане, и вот тут то самое, первобытное собственническое чувство, которое толкнуло меня на необдуманный приход сюда, снова поднялось в полную силу.

— Признаю твое право злиться из-за ситуации с деспотом, но даже если бы у меня была возможность отступиться, а ее нет, я бы этого не сделала.

Сама себе поверить не могу. Я на полном серьезе практически бросаю вызов официальной невесте, почти жене архонта? Мало того, что сам факт конкуренции за мужчину для меня дикость из ряда вон, так еще и у этой самой невесты оружие в руках! Да уж, Аня, степень твоего самоубийственного идиотизма стремительно набирает обороты! Прежняя Анна Коломина, скорее всего, сочла бы такое деструктивным, жалким и недостойным собственной персоны. Вот только нечто глубинное и примитивное властным пинком отправило разум в темный угол при одной только мысли о претензиях другой на Грегордиана и оскалилось, рыча: «МОЕ!!»

— Ты! — угрожающе подалась Илва ко мне, и мне огромных сил стоило не шарахнуться, потому что несмотря на хрупкое сложение мощная волна исходящего от нее гнева едва не сбивала с ног. — Ты жила с моими родителями и присваивала их любовь, тогда как я умирала все детство от страха перед этими бездушными чудовищами, Белыми Девами, среди которых мне пришлось расти! Ты наслаждалась свободой и нормальным существованием, общением, тогда как я была заперта и знала, что каждый следующий день просто приближает тот момент, когда стану сосудом для ребенка архонта, и всем плевать, хочу ли я этого. И вот теперь ты, появившись здесь, умудрилась просто околдовать этого самого архонта, и он едва смотрит на меня, а значит испытать, что такое быть желанной мужчиной, я не смогу. Разве это все не повод ненавидеть тебя так сильно, чтобы желать немедленно убить?

Однозначно повод. Я с трудом могла представить, каким было ее существование все эти годы, но очевидно, что, по сравнению с ней, я жила в раю. Вот только роли в этой драме выбраны и распределены не мной, так что при всем сочувствии брать на себя вину не собираюсь.

Илва снова быстро подняла кинжал, острие оказалось практически у меня между глаз, и рука ее нисколько не дрожала. Но я уже просто откуда-то знала, что она не нападет, и не стала отстраняться, а прямо смотрела ей в глаза, что сейчас казались черными в окружающем нас мраке. Мое детство, юность, события и отношения в семье снова будто пронеслись передо мной, только теперь все: каждый день и сказанное слово — виделись в совершенно другом свете.

— Мама, скорее всего, всегда знала, что я — это не ты, — тихо сказала я и аккуратно взялась за тонкое запястье Илвы, убирая от своего лица оружие. — И мне никогда не принадлежало ни капли ее любви. Сквозь меня она всегда хотела увидеть и дотянуться до тебя. Она на это потратила всю оставшуюся жизнь. Папа не выдержал всего этого и ушел. Я так понимаю, что именно от того что она ни за что не хотела отпустить тебя, удалось выжить мне. Так что можешь ненавидеть и винить меня в чем хочешь, но я живое подтверждение как раз того, насколько сильной была материнская любовь к тебе.

Лезвие заплясало в побелевших от напряжения пальцах Илвы, и она резко разжала их, позволив кинжалу глухо упасть на ковер между нами.

— Расскажи! — пробормотала она хрипло и стремительно развернулась ко мне спиной, сгорбившись как от тяжести.

— О чем?

— О маме…об отце…о том, как ты…как все живут там, в мире Младших.

О том, как могла бы жить она, повисло в воздухе.

Я не знала, как начать такой рассказ. Просто привалилась к ближайшей стене, потому что ноги не очень-то твердо держали, и стала воспроизводить вслух каждое свое воспоминание, какое только могла раскопать в себе. Может мне и хотелось бы, чтобы они были только светлыми и наполненными радостью, но надо признать, что это было не так. Нет, мое детство не было ужасным, наполненным слезами или грубостью, но и тепла, если подумать, в нем не было, хотя я не считаю себя хоть в малейшей степени обделенной. Особенно теперь, зная истинное положение вещей. Эти долгие, пристальные взгляды мамы, сколько себя помню. Они всегда были наполнены не восхищением и любовью, а ожиданием. Теперь-то я понимаю, чего она ждала, на что надеялась, а тогда старалась учиться идеально, помогать ей во всем, предполагая, что именно этого она и хочет от меня. Но ничего не менялось, разве что к ожиданию в маминых глазах примешивалось все больше разочарования, и поэтому с годами я освоила в совершенстве роль кого-то, похожего на призрак. Чем реже она меня замечала, тем меньше мне приходилось сталкиваться с ее отчуждением и ощущением, что я все равно не соответствую ее ожиданиям. Илва слушала меня не перебивая, не задавая наводящих вопросов, снова обратившись в безмолвную истуканшу. Я все говорила: о ссорах родителей, об уходе отца, о еженедельных поездках к той странной подруге, оказавшейся ведьмой, о которых почти ничего не помнила, о том ужасном последнем дне, о похоронах, о том, как жила дальше. Первый секс, свидания, отстраненное присутствие мужчин в моей жизни, работа, покупки, ежедневная рутина. Поразительно, как же собственно мало было событий, стоящих упоминания за почти три десятка лет. Такое чувство, что все сдвинулось с мертвой точки только в тот момент, когда судьба беспощадно вмазала меня в широкую грудь деспота на той улице. Но вот тут я уже ничего рассказывать не собиралась. Потому что дальше — это уже все мое. Может, я еще и могла допустить мысль, что до этого я как бы проживала ее жизнь, но после первого же взгляда на деспота все изменилось. То, что во мне пробудилось тогда, уже никому кроме меня не принадлежит, и если кто-то захочет заставить меня поделиться, то ему придется отвалить.

— Ты в самом деле не знала, чем…кем являешься? — за время моего рассказа Илва успела опять вернуться к окну и теперь стояла там, напряженно глядя наружу, а я, устав торчать столбом, примостилась на какую-то тумбу.

— Нет. В полной мере я и сейчас еще не понимаю, как такое возможно, и отказываюсь перестать считать себя человеком.

— Я многое не поняла из того, что ты рассказывала о мире Младших, — задумчиво призналась Илва. — Похоже, там все устроено немного не так как здесь.

— Раньше бы я сказала, что вообще никакого сходства, но теперь понимаю, что большей частью это относиться к образу жизни, а это скорее уж декорации, — поразмыслив с минуту, ответила я. — Что касается взаимоотношений, стремлений людей, то надо быть честной — они схожи с местными. Все хотят власти, роскоши, безопасности, душевного и физического комфорта, обладания чем-то или кем-то. Просто фейри это не считают нужным как-то маскировать, не обременяют себя какими-то моральными ограничениями и не выбирают щепетильно средств, добиваясь желаемого. А так, если подумать, не такая уж большая разница.

Выслушав меня, Илва снова надолго замолкла, глядя в окно, и я решила, что пришло время и мне задавать вопросы.

— Какие у тебя планы по поводу архонта Грегордиана?

В этот раз я уже не пропустила ее стремительного приближения, хотя и поразилась тому, как быстро она передвигается.

— А какие, по-твоему, могут быть варианты? — похоже, она опять разозлилась. — Буду жить здесь, до тех пор, пока не придет время понести от него. Рожу наследника и буду делать все, что только смогу, чтобы архонт пожелал еще детей, потому что возвращаться к Белым Девам я не хочу ни за что на свете!

В ее голосе мне послышались откровенно издевательские нотки. Мои внутренности будто свернули узлом и сбрызнули вдобавок кислотой. Я сжала зубы, чтобы не дать потоку боли и ослепляющей ярости вырваться наружу.

— И тебе не противно, что он станет прикасаться к тебе только по необходимости, ради того, чтобы зачать этого чертова наследника? — да, я отдавала себе отчет, что сказать такое кому-то, у кого точно так же как у меня нет выхода, жестоко и даже подло. Но ком эмоций, душивший меня сейчас, требовал выхода, так что…

— А тебе? Ведь после меня он станет возвращаться в твою постель. После! И это я — та, кто родит ему, уж это ты у меня отобрать не сможешь!

Получи Аня, так тебе и надо! Закусив губу до крови, я выдохнула, посмотрев в темноту над головой.

— На самом деле при одной мысли об этом меня будто на кусочки режут, — выдохнула я, протолкнув признание через сжатое спазмом горло.

Илва подошла ко мне совсем близко и снова стала всматриваться в лицо цепко и будто что-то выискивая. Я же просто позволила ей видеть все что захочет, не прикрываясь никакими масками и не скрывая эмоции.

— То, что между тобой и архонтом… — она снова дернула головой и ссутулилась. — Когда смотришь на вас, это ощущается таким настоящим.

— Я очень сильно надеюсь, что так и есть.

Я и правда на это отчаянно надеюсь. Иначе просто оно того не стоит.

— Я тоже хотела бы такого однажды. Но не с ним. Нет. — Илва покачала головой и вздрогнула.

— И что же нам делать?

В этот момент за дверью раздался шум.

— Ничего, первая фаворитка. От нас тут ничего не зависит, — пробормотала Илва, быстро отходя к окну и становясь опять безмолвной статуей, которую я застала вначале.

— Черта с два в это верю! — возразила я и тут же ослепла от резко ударившего по глазам света, когда в покои ввалились Сандалф и Хоуг с такими дикими лицами, будто ожидали увидеть море крови и кишки, развешанные по люстрам. Вот только интересно, чьи?