Глава 29

Вздохнув, я осмотрелась вокруг. Да уж, картинка. Вода, как тут магически заведено, почти мгновенно высохла, но кровь-то никуда не девалась, и теперь все светлые стены и пол моей купальни, уделанные во время конвульсий Бархата, выглядели, как логово маньяка.

— Ну, теперь я понимаю, почему у тебя все черное, — сказала резко поднявшему на звук моего голоса голову Бархату. — Так хоть, если что, крови не видно.

Вот и как приступить к процессу заклинания гнева архонта Грегордиана? Где взять такую волшебную флейту, мелодия которой уймет психи деспота?

Решив начать все же с чистоты, которая понадобится в ближайшее время, я поманила Бархата под «живой» душ. Хоть вода в бассейне и стала снова кристально чистой, но перспектива оказаться в одной с ним емкости в момент очередного припадка что-то не прельщала. Очень аккуратно, стараясь не задевать опухших мест болезненных укусов, я смыла с гладкой шкуры остатки крови, настороженно все время приглядываясь и прислушиваясь, не начнется ли опять трясучка. Но все обошлось. Бархат вел себя, как самый идеальный милаха в мире, покорно сидя под потом воды и позволяя мне делать все что угодно, жмурясь от явного удовольствия и изредка фыркая и чуть встряхивая мокрой башкой.

— Послушай, Бархат, мне тут надо с Грегордианом поговорить, — начала, завершая его туалет.

— У-у-у-р-р-р? — зверь глянул на меня почти осуждающе, с упреком, и решительно тряхнул головой, словно говоря: «И не проси!»

— Не-е-е-т, ты не понял! — погладила я его ребром ладони по широкой переносице, и он потянулся за моей ладонью, как примагниченный. — Я не прошу тебя его выпускать. Еще нет. Но мне нужно быть точно уверенной, что он меня слышит. Сделаешь это для меня?

Черные, как нефть, глаза уставились на меня, будто спрашивая, правда ли мне это нужно, и, заканчивая смывать с себя последствия припадков, и я кивнула.

— Поверь, я страшно соскучилась по тебе и при других обстоятельствах не стала бы просить об этом, но сейчас нам действительно нужно пообщаться. И, думаю, мне стоит одеться, а то еще нагрянет кто.

Вздохнув шумно и мощно, будто у него в груди спрятаны кузнечные меха, Бархат медленно побрел из купальни. У меня сердце защемило от того, что весь язык его тела говорил о глубокой обиде.

— Бархат, ну, пожалуйста! — взмолилась я, шлепая за ним по теплому камню полов. При выходе наши тела опять мгновенно стали сухими.

В спальне мой зверь с очередным вздохом плюхнулся на пол и пристально уставился на меня. Опять захотелось заплакать от этого его «все что захочешь» немного обреченного выражения. Появилось такое чувство, что я как будто предаю его в чем-то. Бархат моргнул раз, еще, и вдруг его глаза из абсолютно черных стали знакомыми льдисто-серыми. От их выражения я резко ощутила себя голой, причем в самом пошлом смысле этого слова. Может, деспот и злился на меня, но в его взгляде был уж скорее неприкрытый сексуальный голод, нежели гнев, причем именно самый низменный из возможных, и я догадывалась, что это нарочно. Его желание сейчас должно было задевать меня, оно было своего рода наказанием, но самого факта своего наличия все же, как ни крути, не меняло. Ну, что же, может, это и есть мой безотказный рычаг для переключения эмоций Грегордиана? Обидно ли мне, что он, похоже, еще и единственный? Ну, есть такое дело, и сейчас почему-то особенно сильно.

Я целенаправленно схватила покрывало и завернулась от шеи до пяток и только после этого села на пол перед Бархатом с глазами Грега, прежде чем заговорить.

— Во-первых, хочу сказать, что меня чрезвычайно радует то, что ты хоть раз будешь слушать меня, не возражая, и, имейся у нас побольше времени, я бы многое тебе высказала, невыносимый ты дини-ши! Во-вторых, я и не подумаю за что-то оправдываться, просто потому что не признаю за собой никакой вины!

Ага, вот оно! Однозначно злой прищур вместо похотливого почти осязаемого скольжения по коже. Зверь снова задрожал всем телом, начав дышать со стремительно нарастающей частотой.

— Стоп! — вскочив, как могла властно закричала я, выставив перед собой руку. — Ну-ка, прекрати, Грегордиан! Будь ты мужиком и послушай меня хоть раз спокойно, а не начинай сразу беситься, как подросток истеричный, не способный воспринимать никого, кроме себя!

Упс! Если деспот и не хотел меня убить до этого, то теперь я точно, наверное, допросилась. Но как ни странно, дрожь Бархата вдруг стихла и дыхание пришло в норму, хоть серые глаза и расчленяли меня еще с особой тщательностью. Может, теперь приласкать после оплеухи?

— Прекрасно. Ты хоть знаешь, насколько непреодолимо притягательным я тебя нахожу? Причем ты завораживал и владел всем моим внимание задолго до того, как первый раз коснулся или узнал о моем существовании.

Некая непередаваемая смесь недоверчивого фырканья и довольного урчания была мне ответом.

— Я бы тебе давно обо всем рассказала, потому что вдруг именно благодаря твоему вторжению в мою жизнь осознала, как ценны истинные чувства и глупо и трусливо делать вид, что их нет, пытаться принизить их значение или замаскировать под что-то другое.

Ну да, я имела в виду не только себя, и деспот это точно понял. Серые глаза напротив прикрылись, и, издав раздраженное фырканье, Бархат отвернулся. Нет, не Бархат, это отторжение исходило только от архонта. Я, не желая сейчас уступать, обхватила огромную голову ладонями и постаралась повернуть ко мне. Конечно, это было все равно, что силиться изменить положение каменной статуи.

— Смотри, черт возьми, на меня, когда я тут душу перед тобой выворачиваю! — дерзко приказала я, и деспот вернул мне свое внимание.

— Дело в том, что ты, Грегордиан, ведешь себя по отношению ко мне, как полный придурок большую часть времени. И даже сейчас не говорю об открытой агрессии и грубости после Завесы. Черт с ним, тут забыли так забыли, хотя и пара фраз о том, что ты испытываешь хоть тень раскаяния в том, как со мной обращался, были бы не лишними. Единственное время, когда я не сожалела о своих чувствах к тебе — это когда мы занимались сексом и те потрясающие моменты, когда ты худо-бедно, но общаешься со мной как с равной, а не как с принадлежащим тебе имуществом, которым можешь помыкать как угодно. Все остальное время я ощущаю себя слабовольной идиоткой, униженной собственной неспособностью противиться той тяге, что чувствую к тебе. Попробуй представить, каково это, когда все то, что должно тебя одаривать счастьем, отрывать от земли от радости, на самом деле бьет постоянно больнее некуда и является постоянным источником для страдания и самоуничижения!

Грегордиан опять дернул головой, стараясь разорвать визуальный контакт и ускользнуть.

— Ну, нет! — буквально вцепилась я в звериную морду с двух сторон, требовательно удерживая на месте. — И не надо мне тут все это бла-бла-бла о фейринском отношении к чувствам, про необходимости смиряться с обстоятельствами и все такое! Можешь хоть всю оставшуюся жизнь не признать этого вслух, но если бы любые чувства ко мне были чужды, и ты с легкостью смирялся с обстоятельствами, то не стал бы тянуть с обрядом ни дня и давно выпотрошил бы меня без всякой оглядки на последствия. И ты бы не сделал меня первой фавориткой! И тут мы, кстати, возвращаемся к исходной теме. Знаю, что ты снова взбесишься, если скажу, что в том, как стопроцентно верно повести себя в ситуации с появлением Хакона, я не имела понятия, твоя вина.

Зверь тряхнул головой, стряхивая мои руки, но я не собиралась отставать. Раз уж взялась совать голову в пасть монстра, то чего на полпути останавливаться?

— И не надо спорить и впадать в псих! — встала я на колени, не давая его взгляду ускользнуть.

— В один момент я голем, всеми презираемый, потом резко я первая фаворитка с, как оказалось, кучей обязанностей, сообщить о которых мне не ты потрудился. А все остальные, похоже, либо боятся, либо не считают нужным снизойти. А хочешь знать почему? Потому что твое отношение ко мне в корне не поменялось! И все твои подданные и окружение видят это насквозь. Но, ладно, к черту, это сейчас не самая важная проблема! Возможно, я как-нибудь потом еще раз попрошу Бархата устроить нам с тобой такой вот монолог по душам.

В ответ прилетело фырканье, очень напоминающее насмешливое «Ха!», но я его проигнорировала.

— Сейчас веду к тому, что все, что я сделала в сложившейся ситуации, было продиктовано не моим желанием вступить в некий союз с Хаконом, что ты, вот просто уверена, себе придумал, а стремлением избежать катастрофических последствий, которые обязательно были бы и еще будут, если ты прямо сейчас не наступишь на горло своему невыносимому характеру и не перестанешь так злиться. Знаю, ты ненавидишь Хакона, мне он тоже показался мерзким типом, но реальность такова, что он здесь в качестве королевского посланника, и с этим фактом даже ты ничего не можешь поделать. Уж не гневом и не силовыми методами точно. И как тебе ни неприятно, ты будешь вести себя так, чтобы избежать фатальных последствий для себя, для меня, для твоего Тахейн Глиффа и для всех, кто тебе предан до конца, а значит, будет обречен в случае, если ты совершишь нечто необдуманное.

Во рту пересохло, и я потерла лицо руками.

— Боже, таких речей мне еще не случалось произносить. В общем, краткий итог: вместо того чтобы беситься из-за самовольства или предательства, которого не было и в помине, успокойся и начинай делать то, что и должен — защищай всех, кто от тебя зависит, от любой опасности. Давай технично и без ущерба избавимся от Хакона, а потом можешь устроить разбор полетов. Ладно?

Зверь был полностью неподвижен, глядя мимо меня в никуда, прямо чертов сфинкс или символ полного игнора во плоти. Ну и ладно. Я пыталась. Обреченно вздохнув, я поднялась, собираясь одеться и заодно придумать хоть какие-то новые доводы. Но как только отвернулась, тут же ощутила, как сильная рука намертво сжала мое запястье. Охнув, успела обернуться и увидеть Грегордиана в самом что ни на есть человеческом обличии, прежде чем он рванул меня на себя, откидываясь на спину.

— У тебя всегда есть более простой и безотказный способ сделать меня добрее и адекватнее, чем долгая болтовня ни о чем, Эдна, — проворчал он, грубовато проходясь губами и зубами по моему подбородку и добираясь до губ.

Вот же непробиваемый засранец. Ну и ладно, пусть будет простой способ, лишь бы прямо сейчас сработало, подумала я, агрессивно отвечая на его поцелуй.

Жадно потянулась в поисках максимального контакта и напористых, поглощающих движений его рта, нуждаясь в его вкусе, как всегда, сразу и оглушающе сильно. Но едва ощутив первое же вторгающееся скольжение языка Грегордиана на своем, я тут же отпрянула. Что-то не так, это не мой дини-ши! Губы закололо, и появился противный вяжущий привкус. Деспот, раздраженно заворчав, привычно стиснул мои волосы на затылке, требуя возвращения.

— Нет! — уперлась я в его грудь и стала тереть губы. — Что с тобой не так?

Из серых глаз напротив вся похоть исчезла мгновенно, как и не бывало, и они распахнулись до предела в шокированном понимании. Грегордиан оказался на ногах молниеносно вместе со мной и понесся снова в купальню с бешеной скоростью, рыча и поминая каких-то созданий, что, очевидно, являлось аналогом мата по фейрински. Единственная фраза, адресованная мне, была:

— Не смей сглатывать!

А я уже и не смогла бы, потому что странное онемение свело не только губы, но и челюсти, и стремительно спускалось к горлу.

— Открой рот! — приказал Грегордин, буквально впрыгнув под душ.

Но, к сожалению, при всем желании последовать приказу не вышло. Мышцы на моих челюстях свело спазмом, и управлять я ими, как ни силилась, не могла. От попыток стало безумно больно, и из глаз сами собой полились слезы.

— А-а-ар-р-р! — взревел Грегордиан, метнувшись по купальне и стал насильно разжимать мне зубы, схваченным с лавки со всякими женскими принадлежностями невесть откуда взявшимся там крошечным золотым кинжалом. И если я думала, что до этого было больно, то сейчас я поняла — то была лишь легкая прелюдия. Хотя в том месте, где прохладное золото узкого клинка касалось моего языка становилось легче, и это облегчение будто стекло к горлу, не давая ему окончательно сжаться и позволяя мне сохранить способность дышать.

— Алево! Лугус! — заорал Грегордиан так, что, кажется, Тахейн Глифф содрогнулся до основания и продолжал это делать, совершенно оглушая меня, пока кто-то не появился. Увидеть кто я не могла, потому что мои веки распухли, будто мне прилетело по хорошему удару в оба глаза и видеть я могла лишь полоски света и мелькающие тени. Что происходило с моими конечностями и остальным телом, я не осознавала, чувствительность пропала полностью. Но, по крайней мере, это не причиняло страданий.

— Киск! Живо! — приказал Грегордиан.

— Я так и предполагал! — по ворчанию я определила, что это был все же Алево, и успела как-то отстраненно удивиться тому, что он позволил себе почти открытое выражение недовольства, а потом по лезвию в мой рот полилось что-то настолько жутко холодное, что и не описать. Дух перехватило, словно я хлебнула жидкого азота, а следом в центр груди уже знакомо шарахнуло как разрядом и у меня вдруг нашлись силы заорать во все горло.

Симптомы исчезли. Вот только были, и тут же нет и намека хоть на что-то, и я стояла, очумело хлопая глазами, стиснутая деспотом, и пялилась на Алево, в ответ внимательно изучающего меня, и Лугуса, суетливо мельтешившего у него за спиной.

— Эдна с твоей невестой выпустили дракона! — ну да, самое подходящее время для такой новости, асрайский придурок!

Золотой крошечный клинок с громким звяканьем упал на дно каменной чаши душа, сверкнув яркими камнями, щедро усыпающими рукоять.

— И? — Мне захотелось стать прозрачной и способной проходить сквозь стены от интонации деспота.

— Не знаю, как они этого добились, но чешуйчатый ублюдок все еще в Тахейн Глиффе и не намерен его покидать, — пожал плечами асраи, а Грегордиан неожиданно дернул головой, будто отмахиваясь от этого разговора, и моего страха как ни бывало.

— Выполощи рот! — приказал мне деспот, отпуская из своего захвата и отбирая у асраи какую-то крошечную фляжку.

— Что это было? — сипло спросила я, но Грегордиан ткнул пальцем в струю воды, и я послушно выполнила, что велено, тем более что вкус во рту и правда был на редкость дерьмовый, да и нарываться не хотелось.

Пока я сплевывала, деспот проглотил остальное содержимое фляжки и, скривившись, повторил мои манипуляции.

— Это яд, — наконец снизошел до пояснения деспот. — Я был пропитан им полностью. Следовало сразу выпить киск… но я немного торопился, а потом забыл. Моя ошибка. И ты права, Эдна. Если бы ты лучше знала все опасности моего мира, то не позволила бы мне и близко подойти после истребления биргали, не проверив, выпил ли я киск.

От удивления и одновременного возмущения я чуть не рухнула на месте. То есть то, что сейчас со мной произошло, это полностью «заслуга» Грегордиана? Он знал, но «торопился и забыл»? Психованный засранец! Уставилась на Алево и Лугуса «исчезли отсюда» яростным взглядом, и хитрый асраи тут же среагировал, покровительственно обхватив за плечи слегка обалдевшего от этого долговязого брауни и направившись к выходу. Первой острейшей потребностью было сейчас проорать в лицо деспоту «Ну я же говорила!» с десяток раз или вспомнить все матерные слова, какие знаю, просто чтобы душу отвести, немного компенсировать запоздало накативший испуг и пережитую боль. Но это его «Эдна права» и «Моя ошибка», да еще в присутствии посторонних… Я прекрасно понимала, что подобное признание из уст любого нормального мужика было бы нормой и даже не особо веским поводом для полного прощения. Но, ради Бога, это ведь Грегордиан! Для него такое равносильно публичному самобичеванию. Даже едва заметная тень вины в его глазах стоит многодневного покаяния обычного человека. Поэтому, сделав несколько выдохов, я просто проворчала:

— Для начала было бы мне неплохо вообще знать, с кем именно ты уходишь в очередной раз сражаться и к каким последствиям мне следует быть готовой.

Сказала и сама застыла в ожидании грядущего взрыва. Ведь, как ни крути, фаворитка там я, не важно какая по счету, или нет, но только что в некотором смысле почти потребовала от самого чертова архонта Приграничья Закатного государства передо мной отчитываться.

Я уже приготовилась приводить доводы в пользу неоспоримой практичности такого подхода и даже готова была слегка попрекнуть Грегордиана тем, что едва не угробил меня, но тут он сухо кивнул и отвернулся, давая понять, что запрос получен, и на этом все.

Решив не нагнетать и считать это своей какой-никакой, победой я подошла к огромному зеркалу, встроенному в стену купальни, чтобы оценить ущерб. Но, несмотря на то, что я ожидала увидеть отекшее лицо и красные глаза, а, возможно, еще какие-то последствия, в беспорядке оказались лишь мои волосы, да губы чуть припухли. Наклонилась ближе, рассматривая себя внимательнее и поражаясь в очередной раз вроде и незаметным, но очень меняющим мой облик мелким метаморфозам. Более ровному, изысканно-золотистому тону кожи, неожиданной яркости и блеску глаз и еще множеству чего-то неуловимого, словно делающего меня иной.

— Эти биргали… насколько сильный их яд? — спросила молчавшего Грегордиана. — Я могла прямо умереть?

И тут же вздрогнула, когда обнаженный мужчина как будто ниоткуда появился за моей спиной.

— Я запрещаю тебе говорить или думать о том, что можешь умереть! — угрожающе прищурился он.

— Ты не можешь рассчитывать на то, что я действительно смогу выполнить такой приказ. Не говорить еще возможно, но не думать… — слова неожиданно застряли у меня в горле, и я забыла о своих возражениях.

Наши взгляды будто сцепились в отражении, и от воспоминания о том, как это было раньше, мне снова стало трудно дышать. Холод мокрой одежды снаружи и выжигающий дотла жар от осознания близость давно желанного внутри. Слезы обиды и поражения, рвущиеся наружу в один момент, и удушье от невозможности принять происходящее абсолютно реально в следующий. Темная маленькая прихожая, до краев вдруг наполненная присутствием и запахом завораживающе сексуального незнакомца. Мое возбуждение на грани сумасшествия и отчаянный страх. Наш первый раз, ставший гранью, разделившей мою жизнь навсегда. Может, тогда я и не знала, насколько фатальным станет тот мой единственный случайный секс, но это не значит, что не помнила все. Каждый звук, отблеск света, насыщенный запах разгоряченных тел, вид смуглой руки на моем горле, дикую наполненность и мощные рывки его члена во мне.

— Ты так пропахла возбуждением к концу пути, что я едва мог вести машину. Чувствовал себя опьяненным, как никогда в жизни, — не прерывая зрительного контакта, пробормотал Грегордиан сильно огрубевшим голосом и, уткнувшись носом в мои волосы, потерся, убирая их с правого плеча и открывая шею.

— Пропахла? — все я прекрасно расслышала, просто понимание, что, глядя в это зеркало, мы делим одно воспоминание, было так дико возбуждающе, что почти сбивало с ног в самом прямом смысле.

Ища столь нужную мне сейчас опору, я положила ладони на холодное стекло перед собой, и деспот тут же накрыл их своими здоровенными, поглаживая большими пальцами, и прижался сзади, упираясь мне в поясницу своей твердостью, точно так же, как тогда.

— Ты даже не представляешь, в какой опасности была, Эдна, — продолжил щедро подкармливать захлестнувшее меня вожделение Грегордиан. — Я так безумно возжелал тебя из-за этого аромата, что мне не было дела, я ли был его причиной. Я взял бы тебя в любом случае, даже если пришлось бы делать это силой, наплевав на мои принципы.

Разве это нормально, что мысль о Грегордиане, набрасывающемся на меня, не пугает, а заставляет мелко затрястись от желания ощутить это? Как бы он выглядел, абсолютно одичав от похоти? Насколько яростным был бы по сравнению с тем, каким я его уже видела? Вот только мне, скорее всего, никогда не придется этого узнать. Отвергать я могу его только на словах, только силой рассудка, мое же тело и чувственность — его марионетки, послушные любому легчайшему движению его пальцев, касанию рта, даже просто словам, сказанным рокочущим и грубым от потребности голосом.

— Я так был зол тогда, когда мозги чуть прояснились, — мягкие толчки в мою поясницу приобрели устойчивый ритм, выжимающий из меня всю влагу досуха. — Так поддаться похоти, чтобы помчаться вслед за тобой… немыслимо. Но никак не мог изгнать из головы то, какой тебя оставил. Распростертой, дрожащей, благоухающей нашим общим оргазмом, открытой для меня настолько, что я мог думать только о том, как вернусь и возьму тебя снова… и снова.

Грегордиан потерся лицом о мою шею, давая услышать собственное ускоряющееся дыхание, и, освободив мои руки, обхватил одной своей мою талию, вжимая в себя еще сильнее. Я наклонила голову, подставляясь под дразнящее царапанье его щетины, которое будто посылало прямые разряды мышцам моего лона, заставляя их сокращаться в вечном теперь предвкушении его вторжения. И от каждого спазматического сжатия обратно по всему телу катилась волна, делающая меня все горячее и податливее. Нуждаясь в большем, я повернулась, желая отдать во владение моего деспота свой рот и потребовать его в ответ, но Грегордиан ускользнул, пряча лицо в изгибе моей шеи. Только сейчас я заметила, что он ни разу даже не поцеловал или не облизал мою кожу, хотя обычно делал это постоянно и с ненасытной жадностью.

— Я все еще не безопасен для тебя, Эдна, — сказал он, и я почувствовала непередаваемое разочарование. Кровь будто стала свинцом, быстро остывающим и густеющим в моих венах. Но лишь на мгновенье. Плотно прижав раскрытую ладонь к моему животу, Грегордиан стремительно провел ею с нажимом вниз, бесцеремонно пройдясь по клитору, и стоило мне со вскриком выгнуться, ударяясь о его грудь головой, жесткие пальцы вторглись в меня.

— Если нельзя мне, не значит, что я позволю нуждаться тебе. Помнишь правило? Если ты чего-то хочешь, то получаешь от меня.

Вообще-то это проклятое правило звучало несколько по-другому, но кому, к чертям, сейчас есть до этого дело?

Грубая кожа входящих раз за разом все быстрее пальцев, какие-то слова, а может, просто порыкивания в такт дыханию деспота, трение там, где сейчас, казалось, сосредоточились все мои нервные окончания, жесткая пульсация члена, ритмично вдавливающегося между моих ягодиц — все это было идеально и чертовски чрезмерно, для того чтобы у меня был шанс продержаться долго.

Широко распахнув глаза, я не отрываясь смотрела, впитывала греховную картинку собственного оргазма. Одна совершенная волна, изгибающая меня в захвате Грегордиана следовала за новой, не менее мощной волной. А мрачный огонь серого пламени в глазах жадно ловящего мое наслаждение деспота был словно катализатор, что не давал этой буре затихнуть бесконечно долго.

Грегордиан усадил меня на лавку, все еще всхлипывающую и дрожащую, и чуть придержал, убеждаясь, что я не свалюсь, едва он меня отпустит.

— Нужно несколько часов, чтобы быть уверенным, что киск точно сработал полностью, — его голос был таким, словно это он тут только что заходился в крике, а не я. — Но ночью тебе придется продемонстрировать мне во всех подробностях, насколько притягательным ты меня считаешь, Эдна.

Оставив меня, он пошел к выходу из купальни немного скованной походкой. Боже, и смех и грех, бедный мужик!

— Твое присутствие при моей встрече с Хаконом будет весьма желательно. Собирайся! — бросил он, исчезая.

Это такой завуалированный намек на то, что мне неплохо дается роль его сдерживающего фактора, или деспоту нужно своими глазами увидеть, что никакого сговора между мной и его братцем в принципе быть не может? Неважно. Я все равно не собиралась пропускать это событие.