Глава 32

Первым желанием деспота было желание рассмеяться издевательски и торжествующе в лицо тому, кого он отказывался называть единокровным братом. Ведь совершенно очевидно, что тот окончательно выжил из своего проклятого ума. Повредился головой от бесконечных обдумываний интриг и построения безуспешных планов получить как можно больше власти и влияния. Но что-то в ненавистных глазах напротив насторожило Грегордиана, подсказало, что если Хакон и рехнулся, то не без основания. К тому же, несмотря на то, сколь низкого мнения был он о брате всегда, деспот свято верил в мудрость и острый ум монархов, и то, что они могли бы поручить хоть сколько-то значимую миссию безумцу, в его голове не укладывалось.

— И, конечно же, у тебя есть этому доказательства, королевский посланник, — Грегордиан не позволил насмешке прорваться.

Удовольствие открыто выплеснуть свое презрение может и подождать. Его прежние обиды давно отомщены, а попытки нанести новые слишком пока ничтожны, чтобы он вообще придавал им значение. К тому же ему было до изумления некомфортно нервировать Эдну, и это несмотря на то, что гнев на целую череду ее поступков еще полностью не утих. Он осел внутри, свернулся в ожидании своего часа смертоносным клубком, будто задремавший радужный змей. Но в глубине души Грегордиан признавал, что убийственно опасна его притаившаяся ярость была для кого угодно, но не для самой этой несносной женщины. Деспот, скорее всего, прикончил бы десяток случайно попавшихся под руку фейри, чем причинил бы своей первой фаворитке боль или даже снова отхлестал ее словами. И дело совсем не в агрессивной защите и сопротивлении его зверя. Как будто тупая скотина, переметнувшаяся окончательно и бесповоротно на сторону Эдны, ему и правда указ! Сегодня он едва не угробил свою женщину как раз оттого, что злость и похоть затмевают его разум сильнее и чаще, нежели это происходило когда-либо раньше в его некороткой жизни, как только это касалось ее. Естественно, не было бы вокруг смельчаков, способных бросить обвинение в смерти Эдны ему в лицо, но жутко неприятное озарение состояло в том, что деспоту и не нужно было посторонней помощи в этом вопросе. Да, ради Богини, он сегодня, стоя с ее одеревеневшим от действия яда телом в руках, вдруг осознал, насколько уязвима и практически беззащитна Эдна в его мире. Она хуже младенца, которого хотя бы невозможно было втянуть в подлые игры, где вместо правил лишь бесконечное коварство, возведенное в ранг неоспоримого достоинства. Все, что для него обыденность, для нее — дикость. Угрозы и вызовы, всегда доставлявшие Грегордиану наслаждение от предвкушения их преодоления, совершенно неожиданно стали видеться под иным углом. Их тень, так или иначе, падала на Эдну, а это бесило и беспокоило. Незнакомое сомнение в себе и нечто похожее на страх — вот что посетило деспота в тот момент, когда его первая фаворитка опять зависла в едином шаге до гибели по его недосмотру и невнимательности. Что если не в обряде состоит главная угроза потерять Эдну? Что если всей силы и его, и зверя и влияния на окружающих окажется недостаточно для того, чтобы не утратить ее однажды в результате, возможно, даже совсем глупой случайности? И опять же опасение перед физической потерей Эдны вовсе не давало понимания, почему ее душевное равновесие так стало важно для Грегордиана. Хотя чего уж там гадать. Будь он хоть сто раз архонт, перед которым трепетали и желали угодить, но он к тому же и мужчина, жаждущий оказываться внутри тела этой конкретной женщины как можно чаще и совсем не путем принуждения или грубости. Эта ее обнаженно-честная, сводящая его с ума манера отдаваться, не утонченные и точно выверенные, а неистовые, практически отчаянные ласки, свирепая требовательность и ненасытность сродни его собственной… Разве можно хоть что-то из этого получить силой или купить за любое вознаграждение или привилегии? Ну что же, вот, пожалуй, и простая как мир разгадка. Эдна не злится и не беспокоится — он получает неограниченный доступ и полную ее отдачу в постели.

— У меня есть. Но и у тебя их, архонт Приграничья, в достатке, — многозначительно поджал губы Хакон, безумно этим раздражая и вырывая из неуместных сейчас умозаключений.

— Да неужели? — небрежно огрызнулся Грегордиан, желая покончить со всем, что бы там ни собирался преподнести ему Хакон, как можно скорее.

— Разве сведения о нападении целой организованной стаи ногглов, не ведомых главной самкой ложны? Или о сумасшествии радужных змеев, едва не стоившего тебе жизни, архонт Приграничья? — прищурившись, Хакон посмотрел прямо на Эдну, будто испытывая выдержку его женщины на прочность, и разозлил этим деспота еще больше.

Как же было противно, что нельзя найти конкретно виновного в распространении сплетен и укоротить его длинный язык вместе с больше не нужной ему головой! Но, скорее всего, сию процедуру пришлось бы повторять многократно, учитывая, сколько было сбежавших в последнее время из Тахейн Глиффа. С невольной гордостью Грегордиан заметил, каким бесстрастным взглядом ответила его женщина Хакону. Прямо-таки непрошибаемая недоступность. Как бы там ни было, она, похоже, училась, приспосабливалась к новым реалиям, но вот не сделает ли эта ассимиляция ее однажды полным подобием бесчувственных и расчетливых женщин фейри? Да во имя Богини, разве об этом сейчас ему следовало думать?

— Моя жизнь никогда не находилась в серьезной опасности, — ответил Грегордиан чуть резче, чем хотел бы, требуя у королевского посланника сосредоточится только на нем. — И все еще не вижу, чем недавние инциденты могут указывать на нечто столь фантастичное и значимое, как возвращение расы, истребленной подчистую задолго до твоего и моего рождения.

— Видишь ли, брат мой, я трачу свое время не только на совершенствование боевых навыков, но и на изучение прочих наук, в том числе и истории Закатного государства и мира нашей Богини в целом, — язвительно-поучительным тоном начал Хакон. — И именно поэтому мне известно, что один из аспектов вредоносной магии туатов как раз и заключается в умении полностью подчинять своей воле любые низшие творения Дану, причем делать это даже на расстоянии.

На самом деле Грегордиан прекрасно знал об этом, ибо не пренебрегал историей, но все же уверовать, что Богиня могла быть столь легкомысленна, чтобы допустить возрождение народа, принесшего в их мир когда-то столько зла и бросившего прямой вызов даже ее могуществу… Да нет, такого просто не могло случиться. К тому же все в нем противилось соглашению с мерзавцем братом хоть в чем-то. Но как ни странно, его зверь обеспокоенно заворочался внутри, разгоняя его пульс и требуя уделить сказанному больше внимания. Да с каких таких пор его полуразумная половина стала постоянно вмешиваться во все вокруг?

— Значит, на нескольких совершенно не связанных между собой событиях ты, посланник Хакон, сделал чрезвычайно важные выводы? — Грегордиан больше не стал сдерживать раздражение и насмешку. — И готов поспорить, что это именно ты убедил сиятельную чету в наличии несуществующей угрозы! А так же в необходимости безумного союза с рептилиями, дабы противостоять этой самой выдуманной угрозе! Неужели ты исчерпал другие возможности возвыситься, что скатился до банального запугивания и подтасовки фактов? Хотя стоит ли мне даже удивляться?

Подчеркивая пренебрежение к теме и полное неверие в бредни брата, Грегордиан снова чуть притянул Эдну к себе, зарываясь лицом в изгиб ее шеи, целуя и шумно втягивая ее запах, демонстрируя, что у него есть гораздо более важные и приятные занятия, и одновременно вынуждая свою внимательно вслушивающуюся в их разговор первую фаворитку расслабиться.

— Ты всегда был столь заносчив, брат мой! — не выдержав, вспылил Хакон, принося тем самым Грегордиану мрачное удовлетворение. — Проклятый чистокровный дини-ши, полуживотное, бешеный зверь, лишь по несправедливому стечению судьбы наделенный большим могуществом, чем те, кто этого гораздо более достоин!

Когда-то очень давно эти слова могли бы задеть Грегордиана, даже оскорбить и сподвигнуть начать что-то опять доказывать. Теперь же? Нет. Абсолютно. Ухмыляясь спеси и злости брата, деспот лишь потерся о кожу своей женщины губами и, неспешно откинувшись в кресле, повернулся к вскочившему Хакону.

— Ну, во мне есть хоть что-то чистое, мой полукровный брат! — отвесил он очередную оплеуху, памятуя о том, как же всегда братцу хотелось быть стопроцентным асраи. — Так что вопрос с тем, кто чего достоин весьма спорный! Но ты всегда можешь сложить с себя полномочия посла и попытаться снова доказать всем окружающим свою правоту. Я только «за»!

— Есть ли смысл биться на том поле, где заведомо будешь побежден, если есть и другие? — кто бы сомневался, что прямого вызова деспота этот трус никогда не примет, но вот некий гадкий огонек в глазах Хакона ох, как беспокоил.

— И возвращаясь к моей миссии, — брат смотрел на него с ничем не замаскированной ненавистью, и это для деспота было несказанно приятнее его лживой вежливости. — Никто в столице не стал бы беспокоиться из-за нескольких кровавых происшествий в твоей приграничной глухомани, ведь в результате них ты же, к моему сожалению, не сдох.

Мышцы на изящной шее Эдны напряглись, выдавая ее тревогу тем, в каком тоне пошла вся беседа, но Грегордиан принялся мягко их ласкать и разминать, безмолвно убеждая, что все идет как надо. Хакон же, выдержав паузу, вдруг оскалился в противно-торжествующей ухмылке.

— В отличие от архонта Ледяного предела Бредвуда, — язвительно продолжил он, — от которого не только не осталось и тела для погребения после нашествия огромной орды снежных клудде, но и от его прежде великолепного Даоин Сидтта нет больше и камня на камне.

В первое мгновение деспоту показалось, что его оглушили сокрушительным ударом по затылку.

— Клудде? Мерзкие пакостники и жалкие воришки припасов смогли убить самого Бредвуда? — даже его выдержки не хватило на то, чтобы скрыть степень изумления услышанным. — Да что за бред?

— Не бред! — Хакон заносчиво вскинул голову и будто стал больше от факта собственной значимости, вызывая у Грегордиана потребность врезать ему локтем по горлу и поубавить спеси. — Лишь факты! Выжившие утверждают, что их было буквально несметное количество до самого горизонта и они дрались, как обезумевшие, несмотря на то, что гибли тысячами!

— Да хоть сколько! — деспот вскочил, угрожающе подаваясь к собеседнику всем телом. — Я не верю!

— Твое право, — взмахнул пренебрежительно кистью Хакон. — Однако это не все! Архонта Сумеречной гряды Артиарна тоже больше нет. Он просто сгинул вместе со всеми воинами, уйдя в карательный поход в горы, когда его подданные принесли весть о жестоком нападении десятков фатте на уединенные деревни. А ведь эти твари терпеть не могут друг друга и строго территориальны. Что, кроме магии туатов, могло быть причиной этих событий?

Огонек мерзкого торжества в глазах Хакона становился все отчетливее с каждым словом.

— Да что угодно! И что ты несешь? Артиарн был намного старше меня, и я не знаю никого, кто смог бы противостоять ему в бою! — обвиняюще ткнул в его сторону все больше теряющий самообладание Грегордиан и, ощутив прикосновение вставшей за его спиной Эдны, на этот раз дернул плечом отмахиваясь. Вот сейчас точно не время пытаться его успокоить!

— Ну что же, выходит, что легендарная мощь дини-ши имеет границы, когда противник умен и обладает достаточной численностью, да и преданность не так уж и безоговорочна.

— И что это значит? — уже откровенно рычал деспот.

— Архонт Островной преграды Алльдаила известила сиятельную чету, что освобождает себя от клятвы служить им, потому как переходит под командование тех, кто могущественнее самой Дану! Не так ли туаты заявляли в свое время о себе? — когда Хакон произнес это, вид был у него такой, словно он нанес решающий удар, способный добить противника, и не так уж это было далеко от истины.

Зверь буквально взбесился, отзываясь на потрясение, возмущение, неверие и бешенство Грегордиана. Невозможно! Быть такого не может! Гибель других дини-ши Грегордиан еще мог принять, хоть и с огромным трудом, но отречение от служения, предательство! Это немыслимо, против самой их природы!

— Если ты солгал мне хоть в чем-то… — рев зверя в его сознании и крови почти заглушал для деспота собственный голос. — Если солгал, Хакон… Ты будешь умирать так долго и мучительно, что об этом будут с содроганием вспоминать поколения спустя!

— Можешь угрожать сколько хочешь, архонт Приграничья, но туаты вернулись, и если ты утверждаешь, что по-прежнему предан нашим монархам, то сделаешь все, что я скажу! — едва не плюясь, зашипел гадюкой Хакон.

Именно предвкушение его подчинения на лице вероломного брата подействовало на Грегордиана отрезвляюще. Ему сейчас жизненно необходимо подумать, а так же получить массу информации из источников, не имеющих никакого отношения к Хакону. Взяв за руку Эдну, деспот направился к выходу.

— Если они и правда вернулись, то я сделаю все, чтобы загнать их обратно в то небытие, из которого они вылезли! Но это совсем не значит, что у тебя появится право отдавать мне приказы! — бросил архонт, выходя и оставляя королевского посланника упиваться его призрачной победой в одиночестве, если он, конечно, считал произошедший разговор именно этим эпохальным событием.

Едва покинув трапезный зал, деспот почти налетел на возвращавшегося Алево. Сандалф и Хоуг со скучающим видом подпирали стены дальше по коридору. Интересно, останутся ли хотя бы самые ближайшие и ныне преданные воины при нем, если окажется, что Хакон прав во всем? Хотя куда тут бежать, если туаты действительно вернутся и на этот раз одержат победу? Такого места просто не останется, ни в одном из миров.

— Грегордиан! — тихо окликнула его Эдна, которую он буквально волочил за собой, и тревога в ее голосе хлестнула его, как рассекающая мышцы и кости до самого сердца плеть, окончательно выводя из себя.

Ему бы сейчас с собой справиться, разобраться в реальной ситуации, а не озадачиваться успокоением страхов своей любовницы. Да и разве есть чем успокоить?

— Хоуг! — рявкнул деспот, не оборачиваясь, чтобы взглянуть на женщину. — Монна Эдна отправляется в свои покои. Проследи, чтобы она добралась туда и не выходила, пока я не приду!

По тому, как отвердела рука Эдны в его ладони, Грегордиан уже понял, что разозлил ее. И мысленно уже закатил глаза, предвидя ее как всегда эмоциональный ответ. И оправдывая это предчувствие, его женщина резко выдернула свою кисть из его захвата и, стремительно обойдя, встала перед ним. Но вопреки ожиданию деспота лицо Эдны не пылало гневом, хотя смотрела она на него с какой-то незнакомой прежде решительностью. Она мягко и даже с нежностью положила ладони ему на грудь, но непонятно почему такое ее прикосновение заставило деспота отшатнуться, разрывая контакт. Изумление и растерянность, проявившись в ее взгляде, однако быстро исчезли.

— По словам Хакона я прекрасно поняла, что произошло что-то очень плохое, — сложив руки на груди, начала его первая фаворитка вроде бы спокойно, хотя едва уловимая ломкость голоса выдавала скрытые чувства. — Еще я понимаю, что, очевидно, назревает нечто еще более ужасное. И я отдаю себе отчет, что тебе сейчас нужнее всего произвести ряд действий, не подразумевающих моего участия. Но позже ты просто обязан мне все нормально объяснить!

— Обязан? — рыкнул Грегордиан.

Да к проклятым созданиям всех, кто смеет ему говорить, что он что-то обязан! Похоже, все вокруг подзабыли, кто здесь архонт! Зверь дернулся, рванув к самой коже, но деспот отшвырнул его вглубь, теряя окончательно терпение из-за этой борьбы.

— Именно так, — не отступила под его угрожающим взглядом Эдна. — Ты не можешь сначала вовлечь меня в это, а потом просто задвинуть в угол без всяких объяснений! Все эти события теперь касаются и меня напрямую, поэтому я имею право…

Зверь снова рванулся на свободу, да так мощно, что Грегордиану на долю секунды показалось, что его взорвали изнутри, причиняя дикую боль, и это сломало последние оковы его терпения, позволяя копившейся злости вырваться наружу. Молниеносным движением он наклонился к самому уху своей первой фаворитки, одновременно накрывая губы пальцами, еще не грубо, но на грани.

— Ты имеешь право убраться прямо сейчас в свои покои, раздеться и ждать моего прихода голой и готовой ублажить меня! — прошептал он, даже не пытаясь скрыть, что каждое слово должно ее ранить, и, сграбастав в кулак волосы, едва Эдна попыталась отстраниться, продолжил: — И в следующий раз, когда ты, Эдна, решишь изобразить кого-то, кто хоть что-то решает в Тахейн Глиффе или смеет мне приказывать, вспомни, что моя постель — это единственное место, где у тебя есть хоть какая-то власть! Обещаю тебе позволить выбрать позу, в которой я тебя оттрахаю, но только после того, как удовлетворю первый голод по своему усмотрению.

Рваный вдох, больше похожий на всхлип, рассказал ему, что его выпад попал точно в цель, но деспот даже тени удовлетворения не почувствовал. Да и разве он его заслуживал, сорвавшись совсем не на той, кто был причиной его бешенства? Вросшая в каждую клетку привычка отвечать жесткостью на любой намек на неповиновение и полным разрушением даже на попытку нанести удар вдруг из преимущества и достоинства в единое мгновенье обратилась в союзника поражения. Грегордиан словно с размаху всадил себе самому клинок в грудь по самую рукоять, вложив в это всю силу накрывшей его с головой ярости. Деспот прекрасно знал, что все трое мужчин слышали каждое его слово, и то, что они как по команде отвернулись, будто не желая быть никак втянутыми в происходящее, резануло его по нервам. Его воины смеют осуждать его? И неистовое жжение внутри — это что, его собственный стыд? С чего бы? Эдна первая, забывшись, пересекла границу, да еще в присутствии посторонних, он лишь четко напомнил ей истинное положение вещей! Эдна повернула голову, высвобождая волосы.

— Я никогда и не обольщалась по поводу своего положения здесь, архонт Грегордиан. Но это не значит, что я с ним согласна.

Голос Эдны не дрожал, но говорила она так, словно что-то мешало ей в горле.

— Разве я когда-то интересовался твоим согласием? — проворчал Грегордиан, не спрашивая, а скорее озвучивая самому себе сей факт.

— Никогда. Хотя на какой-то момент мне показалось… не важно, — нахмурившись, она взмахнула раскрытой ладонью, будто насильно осаждая нечто ему невидимое. — Понятно, что новости Хакона даже хуже и опаснее, чем я могу себе представить. Но, знаешь, архонт Грегордиан, как бы хреново ни было, это еще не причина вести себя как полный мудак по отношению к тем, кто тебе не враг и никогда не будет. Даже если я неверно выбрала слова и сам момент для разговора. Может, у меня здесь нет никаких больше прав, кроме как ноги по требованию перед тобой раздвигать, но я в любом случае тоже живу тут, и не похоже, что в случае совсем хренового исхода у меня есть отсюда какой-то аварийный выход.

И что, он это проглотит? Еще как! Развернувшись так резко, что ее волосы хлестнули его по лицу, Эдна зашагала по коридору, а Хоуг тенью последовал за ней. Зверь взвыл, швыряя в него всю силу упрека, на какую только был способен, и Грегордиан ощутил, что его тело буквально все вибрирует и рвется вслед за удаляющейся женщиной. Догнать, вжать в стену, разодрать проклятое платье и вытрахать из ее мозгов эту его вспышку.

Просто стереть, как не было, возвращая в тот момент, когда она кончала от его пальцев перед зеркалом. Широко распахнув незрячие от наслаждения глаза, натянутая, как струна, в мгновенье перед разрывом и податливая одновременно, послушная, отзывчивая каждому его крошечному движению. И тут же снова озлился. Что за способность у нее делать все, что бы он ни чувствовал, необычайно острым, концентрированным? Не важно, страсть это, ревность, которую Грегордиан даже отказывался признавать, или почти немотивированная злость, но рядом с Эдной все они мгновенно достигали крайней степени. Почему она просто не могла молча уйти, не дернув его за обнаженные нервы и не спровоцировав? Хотя… на самом ли деле так уж спровоцировала? Всего лишь повела себя совсем не так, как любая монна фейри на ее месте. Но разве не это и есть то главное, что притягивает его в этой женщине? Притягивает, раздражает, лишает равновесия.

— Алево, мне нужны все фоеты, что сейчас находятся в Тахейн Глиффе, — Грегордиан заставил себя не смотреть вслед Эдне и быстро направился в старый зал приемов своего отца, служивший ему самому теперь кабинетом. Никуда она не денется, в конце концов, а разбираться с последствиями он может после.

— Сандалф, час на сборы, — обратился деспот к последовавшему за ним воину. — Ты отправляешься в столицу, навестить свою сестру. Она ведь по-прежнему одна из любовниц главного королевского организатора игр? — Рыжий асраи хоть и был явно удивлен, но только молча кивнул, четко понимая, что деспот не в настроении для расспросов или возражений.

— У тебя двое суток, — продолжил инструктировать его архонт. — Мне нужна каждая новость, каждый слух и сплетня, которые ты только сможешь собрать, подслушать или купить. В средствах ты не ограничен.

— Еще что-то? — деловито спросил Сандалф.

— Понятия пока не имею. Смотри сам по обстоятельствам. Отправляйся!

Деспот проводил взглядом своего воина, спрашивая себя, вернется ли тот, если новости окажутся совсем уж дерьмовыми. Спустя несколько минут вернулся Алево и сел напротив, глядя на него с ожиданием. Уставившись на ближайшего помощника цепко и неотрывно, деспот пересказал ему все дурные вести, принесенные королевским посланником.

— Я правильно понимаю, что пока мы имеем лишь то что, сказал Хакон, и поэтому ты не стал приказывать Сандалфу вызнать нечто конкретное?

— Верно. Мне нужно все. И я знаю, что ты бы лучше справился, но нужен мне здесь.

— Может, стоит допросить Сайв и других спутников посланника? — Деспот махнул рукой, давая Алево полную свободу действий.

— Есть проблема. Фоеты никогда не летают до Ледяного предела, — уже поднявшись, сказал асраи.

— Ну так убеди их это сделать. Потому что если за это возьмусь я, то не факт, что вообще останется кому лететь.

— В твоем нынешнем настроении уж точно, — усмехнулся блондин.

— О, сейчас начнешь мне вещать о том, как я неверно повел себя с Эдной? — скривился Грегордиан.

— Почему же неверно? Если бы я вдруг стал видеть в какой-то женщине нечто особенное и во мне отыскалось хоть что-то кроме эгоизма, то тоже бы решил отпустить ее, чтобы обезопасить от нависшей надо мной угрозы. Так что вести себя так, как ты, именно то, что нужно, дабы оттолкнуть ее перед этим. А то эти женщины такие прилипалы, не оскорбив до глубины души, от себя не прогонишь, — бурча эту чушь себе под нос, Алево вышел в двери.

— Отпустить? Эдну? Да и в мыслях не было! — крикнул Грегордиан ему вслед, тут же начиная злиться на хитрого асраи за то, что теперь эта мысль точно засядет в его голове.