Глава 40

— Да что за черт! — вышла из себя я. — Почему нет-то?!

— Я не стану делать из тебя приманку! Ни за что! — это деспот.

— Для всех ты преступница, запертая в темнице! — это Алево, причем оба в унисон.

Сразу два потока инфы, и какому отдать предпочтение? После краткого замешательства я осознала, что прямо сейчас начинать докапываться, почему реакция Грегордиана была столь резкой и однозначной, не стоит. Уж не перед Алево и не в этой обстановке.

— То есть я, типа, главный враг государства? — усмехнулась я. — Прямо польщена!

— Не преувеличивай! — огрызнулся асраи.

— Эдна, ты останешься здесь! — отрезал деспот.

— А смысл? Ну, вот продержите вы меня здесь, пока все не проверите, и что? Те, кто все это затеял, или затаятся, или сбегут, вот только вопрос: не для того ли, чтобы вернуться с новыми силами и идеями! И что, мне жить все время, ожидая, что кто-то так или иначе решит всадить мне нож под ребра?

— Никакого оружия в нашей башне и обыск для каждого входящего! — рявкнул деспот.

— Да я же образно! Как насчет пищи, одежды, да самого гребаного воздуха, Грегордиан?! Предлагаешь мне ходить голой, питаться солнечными лучами и отвыкать дышать?

Конечно, я, скорее всего, преувеличиваю опасность, но в этой ситуации это может пойти на пользу. А может и нет.

— Не утрируй, Эдна! — опять влез асраи, но тут же оговорился. — Но рациональное зерно в этом есть.

— Не лезь! — вызверилась я, а деспот просто разок убил своего помощника взглядом.

— Тут ты в безопасности! — нахмурился Грегордиан.

— Здесь я в заключении, причем бессмысленном и незаслуженном! Ты понимаешь, на что меня обрекаешь, Грегордиан? Посмотри вокруг! Мне некуда бежать, нечем себя защитить! При каждом звуке за дверью я стану на стену лезть от страха, гадая не пришел ли кто-то убить меня или сделать еще черте что! Я абсолютно точно чокнусь, если ты оставишь меня больше чем на пару часов! Тем более, благодаря педагогическим усилиям Алево, я не смогу доверять никому, кроме тебя.

Асраи закатил глаза, зато я внутренне ухмыльнулась. Даешь мне лимоны, так будь готов, что я постараюсь превратить их в лимонный мармелад!

— А что изменится от того, что ты вернешься в свои покои? — не то чтобы Грегордиан собирался отступить, но обсуждение — это уже некое продвижение.

— Не в свои. В твои, — ладно, я наглею, пользуясь моментом. Найдутся те, кто меня осудят? Да ну и пошли они!

— Предлагаешь архонту посвятить все свое время личной охране твоей персоны? — язвительно уточнил Алево.

— Рекомендую сделать меня его тенью в полном смысле слова. Куда он, туда и я. По крайней мере, пока не явится ваш неторопливый волшебник и в нашей ситуации не станет больше ясности. Или пока затейники, организовавшие все это веселье, не проявят себя.

Говоря это, я смотрела исключительно в глаза деспоту, демонстративно давая понять, что решения жду только от него и ничье другое мнение меня не волнует. И, кажется, это начинало срабатывать.

— Это… опасно, — деспот нахмурился так, что морщины на его лбу стали целыми темными каньонами, искажающими его черты.

— Только не тогда, когда ты будешь рядом постоянно, Грегордиан, — шагнув ближе, я прижалась к нему нарочито доверчиво, погладила сквозь ткань его твердые грудные мышцы и краем глаза уловила гримасу асраи, говорящую: «Я в курсе, что ты пытаешься сделать, женщина!» А мне пофиг! От моего прикосновения деспот едва заметно вздрогнул и, сдавленно выдохнув, чуть отстранился, будто мои ладони обжигали его, но могу поклясться, что эта крепость пошатнулась.

— Для всех вокруг ты преступница, посягнувшая на свободную волю самого архонта. — Вечно эта белобрысая зараза встревает! — Как ты себе представляешь, что ты как ни в чем ни бывало вернешься назад?

— Плевал я на то, что об этом подумают! — отмахнулся деспот, пробуждая во мне торжество. — Мне сама идея не кажется приемлемой и безопасной для тебя, Эдна.

— А здесь оставаться в то время, когда ты будешь занят, типа безопаснее? — решила не идти на попятную я. — Как по мне, так я лучше буду за тобой таскаться, Грегордиан, чем сидеть тут и трястись. К тому же мы всегда можем устроить сеанс моего публичного покаяния или сослаться на то, что я так хороша в постели, что архонт простил меня, заблудшую овцу, ради возможности иметь по-прежнему регулярно.

— Публичное покаяние, говоришь? — оскалился Алево — Может, ты еще и не против прилюдного физического наказания?

Теперь уже я отрезала башку и слегка выпотрошила вредного асраи взглядом, но тут же опять уставилась на деспота с умоляющим видом, только что губой не затрясла, словно собиралась разрыдаться. Все средства хороши!

— А что, привязать тебя обнаженной к кресту и выпороть… м-м-м… — продолжал доставать Алево.

— Прискорбно, что у тебя не встает без всяких извращенских игр! К счастью, у моего мужчины таких проблем нет и все работает исправно! — огрызнулась я.

Грегордиан продолжал хмуриться, никак не реагируя на наши с асраи взаимные укусы, и я тоже сочла за благо заткнуться и полностью обратиться во внимание, наблюдая за его лицом.

— Это не будет просто, Эдна, — наконец произнес деспот. — Ты должна будешь делать именно то, что я скажу. Никакого неповиновения или выходок типа той, что случилась перед анхен.

Я с готовностью кивнула. Сама до сих пор поражаюсь, какой черт меня тогда дернул вмешаться.

— Если я велю прятаться — ты спрячешься, — продолжил деспот. — Если прикажу бежать — ты слушаешься немедленно, ни препирательств, ни раздумий. Пока не разрешится эта ситуация, я не потерплю нытья, претензий, попыток затеять скандал. Ясно?

— Да-да, — я все кивала как заведенная на каждое его слово, хотя у меня и были возражения. Когда это я ныла или сама была инициатором наших ссор? Что-то не припоминаю такого, но Бог с ним сейчас.

— И если я решу, что снова запереть тебя будет лучше, ты больше не станешь препираться и уговаривать меня! — деспот глянул мне в глаза прямо-таки свирепо.

— Обещаю слушаться тебя абсолютно во всем! — поклялась я.

Что же, спустя несколько минут мы покинули каморку, бывшую некогда жильем моего мужчины, и о, чудо, от Алево не последовало ни единого возражения или язвительного комментария. Асраи сотворил для меня одежду, вроде той, в которой я шла от Завесы в Тахейн Глифф, и в новых условиях она была более чем уместна. Хотя я, наверное, уже приобрела большую чувствительность к местной магии и не могла не замечать различия с настоящими тканями.

Все разрушения в нашей башне к моменту возвращения уже были завершены. Покои Грегордиана оказались совершенно пусты. Ни ковров, ни мебели, ни штор, одни голые стены. Но, как ни странно, при этом они утратили обычную тяжеловесную мрачность и ощущались неким чистым листом, в который я самонадеянно размечталась внести штрихи собственного постоянного присутствия в будущем. М-да, если шанс на это будущее у меня еще есть.

— Ты хоть сделай вид, что полна раскаяния, — пробурчал Алево, когда мы повстречали группу воинов, словно стена преграждавших вход на лестницу.

— Нет смысла, — отмахнулся Грегордиан. — Все знают, что я ничего не прощаю. Пусть лучше и правда думают, что я потерял разум от Эдны. Может, это даже ускорит возможные события.

Хотелось ли мне спросить, есть ли хоть одна возможность на миллион, что деспот и в самом деле испытывает ко мне чувства сродни моим собственным? Еще как! Но некоторые вопросы стоит держать при себе, если не хочешь получить ответ, способный причинить тебе боль или даже разрушить.

Следующие дни я бы, пожалуй, назвала временем ожидания, странных уступок и неожиданного счастья. Потому что проводить в обществе любимого мужчины практически двадцать четыре часа в сутки, ощущать, что, даже занимаясь делами, обсуждая что-то, выслушивая доклады, он неотрывно наблюдает за мной, отслеживает каждое движение и вдох, оказалось поразительно приятным. Воспринималось это совсем не так, как раньше: как давление, тотальный контроль и ограничение свободы. Я — кто-то, имеющий исключительную важность для деспота, вот как это было. И даже если большую часть значимости дорисовало мое воображение, я была согласна пребывать в этой иллюзии бесконечно долго.

Восстанавливать уют никто не торопился. Очевидно, для этого были причины. Ведь помимо общей занятости еще и действовал строжайший запрет на вход в башню любого постороннего. Не самому же деспоту при участии Алево было заниматься ремонтом и обстановкой! Но меня абсолютно все устраивало! Спали мы прямо на полу, в груде подушек и одеял, которые все равно подвергались тщательному ежедневному перетряхиванию лично деспотом, не смотря на то, что я божилась больше в жизни не прикоснуться к любому незнакомому предмету, не показав ему или Алево. Ели фрукты, которые Грегордиан приносил и нарезал собственноручно, и мясо, приготовленное на жаровне, установленной прямо на огромном балконе. И это мне казалось до жути романтичным, и наплевать, насколько глупым и несвоевременным. Мы как будто вообще очутились на изолированном острове, где тратили большую часть суток на элементарную бытовую заботу друг о друге, так, будто мы рядом уже почти вечность. На неспешные простые разговоры, долгие изучающие взгляды глаза в глаза, на все то, что у нормальных пар происходит вначале, до того, как их начинает кружить в смерчах обнаженной страсти или нести по жестким порогам яростных споров. И не столь важно, что была эта зона нашего уединения вынужденной и прямо посреди многолюдного Тахейн Глиффа. Не имело значения знание, что закончиться эта идиллия могла настоящим адским взрывом или стать для меня последним моментом счастья, вообще последним чем бы то ни было. Когда приходили мысли об этом, я воскрешала в разуме свою новую мантру. Здесь и сейчас. И лишь одна деталь являлась причиной напряжения между нами. Грегордиан не прикасался ко мне в сексуальном плане. Совсем. Никаких объятий, поцелуев. Прикосновения не более необходимого. Но и они, казалось, давались ему нелегко. Такое чувство что моя кожа стала для него раскаленным железом или концентрированной кислотой — настолько быстро он старался прервать любой физический контакт между нами. И если я раньше думала, что это больно и унизительно, когда мужчина, от взгляда на которого у тебя останавливается дыхание и тоскливо ноет каждая клетка тела, использует тебя просто как секс-игрушку для разгрузки, то за эти дни выяснила: быть лишенной его прикосновений вовсе, когда он постоянно рядом, вот где настоящая пытка.