Глава 42

Грегордиан посторонился, позволяя Илве пройти мимо, и проводил ее пристальным, нечитаемым взглядом. Она давно исчезла, но он все продолжал смотреть, и какая-то темная, первобытная жуть заворочалась у меня внутри, обожгла кислотой, обернулась вокруг сердца ядовитой, нашептывающей гадости, ползучей гадиной. Что если… Но стоило моему деспоту снова посмотреть на меня, и мерзкая тварь ревности тут же отступила, стремительно уползла обратно в те закутки души, откуда и появилась. Потому что в серых глазах напротив было нечто заставившее меня снова ощутить себя исключительной.

— Не хочешь ничего рассказать мне, Эдна? — негромко спросил Грегордиан, продолжая неподвижно стоять в дверном проеме.

В руке деспота я заметила что-то похожее на небольшую серебряную фляжку. Проследив за направлением моего взгляда, Грегордиан открутил крышку и, запрокинув голову, сделал несколько больших глотков, заставляя завороженно наблюдать за движениями его горла.

— Смотря что ты желаешь узнать, — насторожилась я, размышляя, не было ли и правда какого-то способа подслушать мой разговор с невестой архонта. Мы обе наболтали на целую кучу неприятностей.

— На самом деле, есть масса вещей, которые я хотел бы выяснить о тебе, — ответил деспот, выглядя непривычно задумчивым. Казалось даже, что он прислушивается к чему-то в себе.

Глотнув еще раз, Грегордиан завинтил сосуд и, сунув в карман, протянул руку. Я без колебаний подошла и вложила в нее свою. Он повел меня через пустынную гостиную до спальни. Отпустив на секунду, он стянул через голову рубаху и небрежно отшвырнул ее куда-то в угол. Повернувшись, Грегордиан снова взял мою ладонь и, прижав ее к своей немного колючей щеке, потерся как кот. Я аж губу закусила, не зная, чего и ожидать после совсем недавней бурной реакции деспота на любое малейшее прикосновение.

— Мне казалось, тебе известно о каждом моем шаге, — пробормотала, наблюдая за тем, как деспот, убрав мою руку от лица, закинул на плечо одно из наших одеял и увлек меня за собой на балкон. — Если я и остаюсь одна, то ненадолго.

Расстелив его на прогретых солнцем камнях, Грегордиан растянулся на нем сам, подложив одну руку под голову, и поманил меня. Я уселась рядом, гадая, к чему все идет и будет ли наглостью сейчас вообще улечься на него, с наслаждением прижаться к его мощному телу своим и, уткнувшись в шею, хоть немного покайфовать от неповторимого мужского запаха согреваемой местным солнцем кожи. То есть, конечно, я не наивная и имею представление, чем заканчивается обычно то, что мы оба оказываемся в горизонтальном положении, но я только недавно получила однозначный отказ в близости от Грегордиана и не торопилась с выводами и опрометчивыми действиями. К тому же выглядел он не столько возбужденным, сколько каким-то умиротворенным. Дыхание деспота было спокойным, тело расслабленным, движения неторопливыми. Он даже обманчиво сонно прикрыл глаза, вот только взгляд сквозь густые завесы ресниц был таким знакомым, требовательным и обжигающим, переполненным обнаженной похоти, на которую мои тело и разум реагировали безошибочно и однозначно. В общем, я несколько потерялась в его смешанных сигналах.

— Я понятия не имею, что у тебя происходит здесь, — деспот медленно поднял руку и коснулся пальцем моего лба, а потом провел им вниз, останавливаясь на нижней губе. — И это мне совсем не нравится.

В его тоне не было и тени угрозы, но сам смысл слов вынуждал меня насторожиться, хотя прикосновения, казалось, уговаривали совсем об обратном.

— Ну, тут мы, можно сказать, в одинаковом положении, — пробормотала я и, обхватив его запястье и мимолетно поцеловав центр ладони, переместила ее на свою щеку. — Хотя мне-то кажется, что я периодически выворачиваю перед тобой душу.

Грегордиан глубоко вдохнул, его мощные грудные мышцы резко сократились, но так же быстро и разгладились вновь, и он с едва слышным стоном выдохнул.

— Нет, Эдна, не в одинаковом, — спокойно возразил он и, обхватив затылок, мягко подтолкнул, понуждая упасть и устроить голову на его плече. — Ты, твои мысли, чувства, желания и потребности для меня как постоянный вызов. На вызовы я привык отвечать жестко и однозначно. Возможно лишь два исхода — победа или поражение. Но с тобой ведь по-другому.

Я устроила одну ладонь прямо над его сердцем, все еще сдерживая желание начать ласкать его горячую, испещренную шрамами кожу. Деспот повернул голову и уткнулся в волосы на моей макушке, шумно и протяжно вдыхая. Он говорил почти монотонно, казалось, совсем без эмоций, но меня с головой накрыло ощущением пронзительной небывалой откровенности.

— Поражение для меня противоестественно. Но и победа… она не кажется единственно-правильным решением, и нужна ли она мне с тобой, я не знаю, — ласкающие пальцы Грегордиана, спустившись по шее, оттянули и так глубокий вырез платья, обнажая мое плечо, и стали выводить там дразнящие мои нервные окончания круги. — Но и как научиться жить день за днем, смиряясь с наличием этой постоянной провокации для моей натуры, понятия не имею.

Странно, а мне так казалось, что я в последнее время только и делаю, что двигаюсь в выбранном им направлении, не противясь и не бунтуя, постоянно идя на компромиссы. Неужели мы видим все настолько по-разному?

— Разве ты сам не говорил, что я тебе не противник? — Не в силах больше сохранять неподвижность, я стала гладить его мощную грудь, обводя плоские темные соски.

— Может, я поторопился с выводом, — хмыкнул Грегордиан и накрыл мою руку своей, но не требовательно, приказывая прекратить безобразие, а словно временно притормаживая, и снова потерся лицом о макушку. — Но если не противник, то кто, Эдна? Я отнял у тебя все: прежнюю жизнь, право выбора, возможность самой определять свое будущее. После всего этого ты можешь быть моим союзником?

И в самом деле, могу ли? Ведь и верно: вел он себя временами как редкостная скотина, и я не забыла, не простила, но и ненависти никакой нет. Так, вспышки протеста скорее уж, а не тотальное отторжение. Отпустила, позволила себе принять нечто новое, для чего старые обиды призрачны, а прежние правила и принципы излишни. Вот только полностью ли? До какой степени? Не навалится ли однажды на меня осознание ошибки, если Грегордиан опять сделает что-то болезненное для меня? Вообще, зачем сейчас об этом? Какой смысл?

— Разве это все варианты? — я завозилась, пытаясь отстраниться, и деспот не стал меня удерживать. — Почему я просто не могу быть женщиной, любящей тебя вопреки всей логике, а ты мужчиной, который выберет меня, наплевав на судьбу, потому что тоже неравнодушен?

Наши взгляды сцепились, и я затаилась, почти ожидая получить отповедь за то, что разинула роток на слишком большой кусок. Но Грегордиан по-прежнему оставался неестественно для него спокойным и только снова стал осторожно гладить мое лицо, отслеживая пальцами линии бровей, скул, обводя контур губ и глядя на них так пристально, будто думал только о поцелуе.

— Любовь никогда не отменяла противостояния, скорее уж наоборот, Эдна, — спустя несколько минут сказал он, в тот момент, когда я уже почти решила наплевать на все и накинуться на его рот сама. — Но это то, что ты хочешь на самом деле? Чтобы я выбрал тебя и отверг предначертанное?

Сердце испуганно замерло, не в силах помочь разуму разобраться, что ему чувствовать. Страх и настороженность или надежду. Или лучше совсем ничего, и тогда никакой ошибки не будет, когда окажется, что этот странный разговор был просто ни о чем.

— Почему мы говорим об этом? Ты снова в чем-то меня подозреваешь? — отстранившись от его руки, я села прямо.

— Я всегда всех подозреваю, — двинул широкими плечами деспот. — Но сейчас думаю совсем не об этом.

— Скажешь о чем? Или оставишь, как всегда, теряться в догадках?

— Скажу, позже, когда сам все буду понимать, — чуть нахмурился деспот и потянул платье и со второго моего плеча, спуская его до талии. — В моем мире если чего-то желаешь, то нужно либо иметь достаточно силы и власти чтобы взять это, либо быть готовым оплатить, пожертвовав чем-то очень важным. Подумай, очень хорошо подумай, Эдна, так уж сильно ты хочешь получить меня всего. Ведь я обойдусь тебе очень дорого.

Я, окончательно потеряв понимание, к чему идет этот разговор, недоуменно уставилась в лицо деспоту, но все его внимание сейчас принадлежало моей груди. Он, едва касаясь, провел туда-сюда раскрытой ладонью по моим соскам, слегка царапая участками жесткой мозолистой кожи и заставляя их затвердеть, а меня шумно задышать и стиснуть бедра от волны кусачих сладких разрядов, прокатившихся по телу.

— Ты говоришь почти как Эбха, — хмурясь и пытаясь сохранить ясность мыслей, пробормотала я. — Странно слышать от тебя такое, Грегордиан, учитывая, что ни о каком выборе для меня раньше не было и речи.

— А если бы он вдруг у тебя появился? — спросил деспот, не отвлекаясь от своего увлекательного занятия.

Нет, ну кто говорит на такие темы в подобной обстановке? Схватив его за запястье, я опустила его вниз.

— Выбор между чем и чем? Жизнью без тебя или с тобой?

— Нет! — тут же посуровел деспот. — Без меня — никогда. Только — как со мной.

— И что, ты действительно готов мне его предоставить?

Сказать, что я была удивлена таким поворотом, мало. Я еще и ощущала изрядную долю раздражения. Что-то было не так во всем поведении деспота. А уж тема, которую он обсуждал сейчас почти небрежно, между заигрываниями… неужели он не понимает, насколько это серьезно и болезненно для меня?

— На самом деле я все уже давно решил. — Ну кто бы сомневался. — Но это не значит, что не хочу знать, согласилась ли бы ты на все добровольно, — и он снова приподнял голову и глотнул из инкрустированной фляги.

— Что ты пьешь? — Даже и не пойму, разочарована я больше тем, что деспот — такой деспот, или ощущаю облегчение, что никаких сюрпризов, над которыми мне нужно ломать голову, нет.

— Нечто, что мне позволит дать тебе то, в чем ты нуждаешься и о чем просила, — неожиданно расплылся в немного опьяненной ухмылке Грегордиан и, оттолкнув от себя опустевший сосуд, схватил меня и усадил на свои бедра. — Ты хотела удовольствие и контроль над ситуацией, Эдна, так возьми.

И он широко раскинул руки и запрокинул голову, словно отдавая себя в мое безраздельное пользование. Грегордиан продолжал довольно ухмыляться и выглядел в этот момент как самое настоящее эротическое непреодолимое искушение. Для меня уж точно. За одни маленьким исключением. Я не ощущала под собой его эрекции. Вообще!

Я застыла, обдумывая, что только что услышала. Бросила короткий взгляд на фляжку, потом снова на лицо своего мужчины, отмечая и расширенные, несмотря на яркий солнечный свет, зрачки и общую смягченность черт, которую случалось видеть только у него спящего. Мой деспот накачал себя каким-то местным аналогом успокоительного? Очевидно, что так. Но зачем? То есть понятно зачем, тут-то никакой двусмысленности толкования, просто мое сознание восставало от подобного. Было что-то в этом бесконечно неправильное.

— Затем, что я больше не хочу быть для тебя кем-то, кто все время только отнимает! — Я что, задала свой вопрос вслух? — Я должен теперь стать тем, кто дает взамен все желаемое, странная ты женщина.

Обхватив мой затылок, деспот наконец даровал мне настоящий его «фирменный» поцелуй. Свирепое, властное действо между нашими ртами, не прелюдию, а уже с первого касания полноценный оральный секс. Со всеми вытекающими в виде дурманящей пелены, моментально окутавшей мой мозг, наших пальцев, взаимно впившихся в плоть, и безумия моих неожиданно обретающих самостоятельность бедер, начинающих исполнять примитивный танец обольщающе-требующий, заманивающе-вымогающий полного вторжения. Вот только отвечали на мой призыв губы, язык деспота, становящиеся все яростнее руки, задирающие мое платье, ласкающие привычно бесстыдно, сжимающие и вторгающиеся в свойственной ему, сводящей меня с ума, диковатой, лишенной всякой деликатности манере. Но как бы головокружительно это ни было, все равно: ощущение неполноценности происходящего мешало окончательно уплыть моему мозгу в зону нашего извечного чувственного наркотического кайфа. Словно вместо бесконечно любимой мелодии, рождаемой нашим взаимодействием, я слышала неудачную, раздражающе иную кавер-версию. Оторвавшись от губ Грегордиана, я со стоном поражения уткнулась лбом в его ключицу, вдруг понимая, что же в этом не так.

Все мое существо, каждая его клетка, просто изнывало от непреодолимой тяги к моему деспоту, и было бы так просто сейчас взять то, что он столь щедро предлагал. Неважно как, каким способом. Я знала, что в любом случае получу от него все, в чем нуждается мое тело и даже сверх этого. Так с ним всегда. Вот только это бы поставило меня в бесконечный ряд всех тех, кто вечно чего-то выжидал от него. Подтвердило бы его уверенность в том, что это не более чем некий обмен, как и все в его жизни. Покорность, признание его власти и служение его подданных в обмен на пролитую во имя их защиты кровь, преданность и отвага воинов — за плату и причастность к его мощи, ласки и страсть женщин — за его щедрые дары и возможность поднять свой статус в глазах окружающих. И да, мир Младших не особо-то в этом смысле отличается. Человеческие отношения — это тоже своего рода обмен. Секс — на финансовую стабильность, терпение и забота — за шанс не проводить жизнь в одиночестве, или настоящие чувства взамен на надежду, что партнер испытывает тоже самое. И это не хорошо или плохо, так просто есть, так что, в общем и целом, не такие уж люди и фейри разные. Вот только я желаю от моего деспота безмерно большего, чем все вокруг — настоящей всеобъемлющей близости. А ее нельзя купить, выменять, отобрать силой или обрести, даже бесконечно ублажая плоть. Только получить в дар, просто так, без всякого расчета на ответное воздаяние, иначе это будет уже не подарок, а одолжение. Некий кредит чувств с обязательным возвращением долга. И, честное слово, я прямо ненавижу себя в эту секунду за столь несвоевременное озарение. Как и за то, что и без того суматошно колошмативший пульс вдруг сорвался в совсем уж запредельную скачку от всплывшего в голове вопроса: «А я сама, желая так непомерно много от Грегордиана, готова на столь же полную самоотдачу?»

— Вот об этом я и говорю, Эдна! — голос Грегордиана вырвал меня из заставшего врасплох самовопрошения.

Оказывается, я выпрямилась и совершенно зависла, не замечая того, как помрачнел деспот.

— Что? О чем?

— Только мне кажется, что я знаю, чего именно тебе нужно в этот момент, и ты реагируешь так, что я понимаю, что снова все неверно! — он сел, оказываясь со мной лицом к лицу.

— Я… — Прямо плакать захотелось от выражения искренних огорчения и досады, отразившихся в чертах Грегордиана. Боже, Аня, только ты, наверное, могла бы испортить нечто действительно хорошее, происходящее в эту минуту, мыслями о чем-то недостижимом. Мужчина, нет даже не просто мужчина, а сам деспот Грегордиан решил наглотаться какой-то дряни только потому, что ему важно, чтобы ты была удовлетворена и довольна, и это с его-то характером! Он и хотел дать тебе это что-то из ряда вон, отказав себе в возможности получить ответное удовольствие, а ты вместо того, чтобы оценить это по достоинству, отправилась в мысленный экскурс по волнам своего самолюбия, которому, похоже, сколько ни предложи, все будет мало! Очень сомневаюсь, что архонт Приграничья за всю свою жизнь делал для кого-то то, что совершил над собой для тебя. Но нет же, тебе подавай еще больше исключительности! Долбаная ненасытная жадина! Вот теперь как хочешь объясняй своему мужчине, что творится в твоей дурной голове, да так, чтобы не оттолкнуть его!

— Грегордиан, погоди секундочку! — зачастила я, захватывая его лицо между своими ладонями и заглядывая в глаза нашкодившей кошкой. — Прости меня, пожалуйста! Я хочу тебя, очень-очень сильно, так, что даже дышать трудно, но вот так — не хочу!

Аня, да ты чертов гений общения! Конечно, теперь ему все станет понятно!

Раздраженно фыркнув, деспот повалился обратно на спину и сильно потер лоб между бровями.

— Я хочу, но не хочу. Женщина, как мне понять тебя? — ворчливо спросил он.

— Очень просто. — Ага, давай-ка объясни то, чего и сама полностью не обмозговала. — Я желаю тебя любым доступным образом. Причем всегда. Но мне просто поперек горла идея использовать тебя как какую-то секс-игрушку, так, словно ты не живое существо со своими желаниями и потребностями, а предмет, обязанный служить для моего ублажения.

Деспот прищурился и, не отрываясь, изучающе смотрел мне в глаза, и я, не моргая, уставилась в ответ, нервно покусывая нижнюю губу и мучительно размышляя, достаточно ли я сказала и стоит ли попытаться еще, рискуя, между прочим, сделать все только хуже. Уголок рта на поврежденной половине его лица дернулся вниз, потом вверх, будто не решив до конца, какую эмоцию отразить, но спустя секунду Грегордиан все же расплылся в откровенно-греховной ухмылке.

— Секс-игрушка, говоришь, Эдна? — проурчал он похотливым котом и, стремительно сграбастав мои ягодицы своими широкими ладонями, легко приподнял и перетащил так, что мои колени оказались по обеим сторонам его головы, и самую мою интимную часть от его лица отделяла лишь тонкая ткань собравшегося на талии платья. — Раз тебя настолько это смущает, значит, я избавлю тебя от этого дискомфорта.

Снова ухмыльнувшись так угрожающе похотливо, что у меня мышцы бедер мелко задрожали от возбуждения, он дернул подол, укрываясь с головой и добираясь до моей уже мокрой, пронзаемой нарастающими спазмами предвкушения плоти.

— Приказываю тебе прекратить думать о всякой ерунде и немедленно кончить мне в рот, Эдна! — прорычал он по-настоящему повелительным тоном, и, спасибо высшим силам всех миров, этим, словно по волшебству, освободил мой разум вообще от каких-либо мыслей. И мое истосковавшееся по нему тело по достоинству оценило эту свободу, его бесстыдно лижущий и сосущий рот и агрессивный ритм вторгающихся пальцев. Грегордиан сказал «немедленно»? Не могу утверждать достоверно, но, кажется, я идеально исполнила приказание моего деспота, крича, ругаясь и содрогаясь так, что если бы Грегордиан не схватил мои бедра мертвой хваткой, то слетела бы с него моментально. Повалившись вперед, я оперлась на трясущиеся руки. Но это не остановило моего деспота, и он продолжил нападки на мое естество, несмотря на мой скулеж и мольбы дать хоть минуту передышки.

— Еще раз! — не сжалился он и чуть сжал еще невыносимо чувствительный и пульсирующий клитор зубами, щелкая по нему языком, и я заколотила ладонью по полу от невыносимой остроты ощущений, и не отдавая отчета тому, что вылетает из моего рта в этом момент.

Грегордиан хочет еще один мой оргазм, и он его получит, несмотря на то, что мне самой это кажется в эту секунду невозможным. Да ради Бога, он доказывал мне, насколько я ошибаюсь в своих способностях получать удовольствие, уже столько раз! Понимая, что сопротивление бессмысленно, сдернула проклятую ткань, нуждаясь в том, чтобы видеть, как он заставит меня снова шагнуть за грань. И, столкнувшись с его взглядом, уже не смогла вырваться. В его глазах, в огромных провалах расширенных зрачков — вот где было обладание в самом чистейшем виде. Пальцы и рот моего деспота трахали меня, но его глаза имели меня всю, полностью, одновременно везде и без остатка. И это сводило с ума в сотни раз мощнее, чем самый порочный контакт плоти. Всхлипывая и задыхаясь, я все смотрела и смотрела, пока сознание не заволокло пеленой очередного мучительно-долгого финального безумия. Но успела заметить огонь чисто мужского торжества, вспыхнувший в жестких серых глазах Грегордиана. Он и секс-игрушка? Ты это серьезно, Аня?

На этот раз деспот позволил мне свалиться с него на бок, и я перекатилась на спину и так и лежала, абсолютно мокрая с головы до пяток и ничего не слышащая за грохотом пульса в ушах. И только какое-то время спустя поняла, что кроме стука своего сердца и бурного дыхания слышу что-то еще. Какой-то сбивчивый хлопающий звук, что становился все громче и, кажется, ближе. Открыв глаза, увидела, что, оказывается, Грегордиан уже стоит на ногах, пристально вглядываясь в стремительно приближающийся крылатый силуэт в небе. Двигался он как-то странно, то набирая высоту рывками, но опять теряя ее, когда одно их крыльев бессильно повисало. На подлете к нашей башне летун, кажется, собрался, взмыл вверх и понесся к нам стремглав. Но над самым балконом силы его покинули, и он просто стал падать камнем вниз. Грегордиан молниеносно метнулся мимо меня и подхватил бесчувственное тело Ерина, не дав ему разбиться. Я едва сдержала крик, увидев, что сын Алево весь настолько окровавлен, что даже не было видно его натурального цвета кожи. Прямо под ключицей Ерина торчал обломок толстенного копья, а по всей длине бедра зияла жуткая резаная рана, из которой кровь просто хлестала.

— Ерин, мальчик, кто это сделал с тобой? — в рыке Грегордиана было столько ярости и горя, что я содрогнулась от их интенсивности.

И тут же, придя в себя, рванула что есть мочи через покои, крича во все горло:

— На помощь! Алево! Позовите гребаного врача и Алево!