Глава 45

Сквозь сон я ощутила рядом движение и инстинктивно потянулась к моему деспоту. Почувствовала под ладонью гладкую жестковатую шкуру, под которой прощупывались каменно-твердые мускулы, и расплылась в улыбке, не открывая глаз.

— Барха-а-ат! — протянула с наслаждением, оглаживая моего личного зверя, но не ощутила привычного отклика нежности.

Бархат вытянулся рядом и, кажется, даже не дышал, похожий больше на кусок неподвижного гранита, нежели на живое создание. Вместо привычного тепла от него исходили волны гнева, столь хорошо знакомые мне по его человеческой ипостаси. Мой зверь сердился на меня, причем очень сильно, настолько, что даже отказывался и взглянуть в мою сторону. Придется подлизываться.

— Ба-а-арха-а-ат! — не сказала, а почти подобострастно промурлыкала я, обхватывая мощную шею и подтягиваясь так, чтобы, по обыкновению, взобраться на широкую спину. — Ты это из-за Ерина?

Никакого отклика не последовало. Передо мной все еще было натуральное недвижимое изваяние, но и попыток стряхнуть меня не последовало. Вот и хорошо.

— Лапа моя, — пробормотала я и потерлась лицом об его короткую, чуть колкую шерсть. — Все же обошлось. Ну пойми, не могла я по-другому поступить! Просто не могла! Как бы с этим потом жила?

Зверь продолжал кукситься и отказывался хоть как-то реагировать на мои слова и прикосновения, оставаясь напряженным до предела, будто готов был в любое мгновенье сорваться с места, избавляясь от моего настойчивого внимания. Но ведь и я так просто отступать не собиралась.

— Бархат-Бархат-Барха-а-ат! — сипло пропела я, продолжая гладить и прижиматься, отогревая своим теплом. — Зверюга ты моя драгоценная, котик мой обожаемый, сокровище мое единственное во всей вселенной! Ну куда я от тебя денусь-то? Ни за что я тебя не покину!

Никогда не была поклонницей сюсюканья и чрезмерных нежностей, но сейчас все это говорилось и ощущалось абсолютно естественно, и сердитый зверь наконец оттаял. Тяжкий, долгий вздох вырвался будто из самой глубины его существа, и в нем, почти беззвучном, было больше тоскливого упрека, чем в сотне самых эмоциональных слов. Очень медленно огромная голова повернулась, и необычайно-печальные, черные, сверкающие глаза встретились с моими, умоляющими о прощении. И, конечно, я не получила отказа. Все огромное тело Бархата стремительно расслабилось, словно оттаяло, взгляд окатил меня волной тепла и обожания, отчетливо читаемыми даже в полумраке спальни, и новый протяжный вздох трансформировался в низкое раскатистое урчание, рождающееся где-то совсем близко к сердцу моего зверя. Я прижалась щекой к шкуре цвета самой густой тьмы, впитывая этот бесконечно-уютный и любимый звук и вибрации. Обрадованная и умиротворенная тем облегчением, что подарило прощение и близость моего монстра-защитника, я снова уснула.

А вот окончательное пробуждение качественно отличалось от предыдущего. Грегордиан исчезал из постели обычно еще засветло, и просыпалась я чаще все одна. Но не в этот раз. Энергетика его присутствия беспрепятственно проникла сквозь сонную дымку и, окутав мое сознание, властно потребовала покинуть мир грез. Хотя грезами принято называть нечто приятное, а вот мои видения такими не были. Ничего такого там не происходило. То есть вообще ничего. Я находилась в некоем пустом пространстве, лишенном звуков, запахов, цветов, но не темном. Как будто оказалась внутри толстостенного стеклянного шара, отделенная от чего бы то ни было. Спрятанная. Но вместо покоя и безопасности ощущала тревогу, которая постепенно росла до тех пор, пока не стала настоящим страхом. Я стала звать Грегордиана, но голос словно тонул в плотном окружающем воздухе, как в пушистой плотной вате. Повышала голос, пока не перешла на крик. Перебрала всех: деспота, Эбху, Илву и даже Алево, но абсолютно никто меня не слышал, а сама я никак не могла проникнуть за невидимую преграду, отделяющую меня от всего остального мира. Поэтому и не подумала сопротивляться властному призыву, который легко разрушил этот неприятный сон. Я распахнула глаза резко, будто хотела застать моего деспота врасплох. И не прогадала. Выражение лица Грегордиана почти мгновенно стало непроницаемым, но я успела поймать стремительно ускользающее отражение того же трепета, что раньше улавливала только в черных глазах Бархата. И я позволила себе думать, что мой деспот любовался мною спящей. И плевать, что красотой лица и совершенством тела мне и близко не сравниться с фейринскими моннами. Мне не нужно быть самой прекрасной в глазах моего мужчины, достаточно стать единственной. И да, запросы у меня те еще, но чего уж мелочиться?

— Доброе утро? — горло уже почти не болело, но голос все еще напоминал скрип несмазанного механизма.

Вместо ответа Грегордиан взялся за край покрывала и медленно стянул его, оставляя меня обнаженной. Его веки тут же отяжелели, прикрывая моментально вспыхнувшие хищным огнем глаза, которые пустились в неспешное путешествие по всему моему телу. Я задержала дыхание от того, насколько же интенсивно ощущался этот тяжелый взгляд. Не изучение, а обладание. И не поддразнивание, а повеление отдаться без оговорок и колебаний. И, как всегда, я была более чем рада ему последовать. Неужели мне так мало надо, чтобы вспыхнуть и начать истекать для Грегордиана влагой? Но ведь и он готов для меня всегда, так зачем же усложнять и требовать больше там, где и так через край? Зачем нам изощренное взаимное соблазнение, если едва переносимое предвкушение — это постоянное состояние, когда мы рядом? Искушение нужно, когда ты колеблешься, стоит ли поддаться бесстыдному наслаждению, а для меня же прелюдия — просто изощренная пытка и разжигание и так зверского голода.

— Что-то случилось? — пробормотала, наблюдая за жадным трепетом ноздрей деспота, от которого собственное дыхание стало поверхностным и частым.

И опять вместо ответа было только действие. Грегордиан подался вперед, практически перетекая сразу всем телом поверх меня, и я без малейшей заминки распахнула свои бедра, позволяя ему устроиться между ними, и с блаженным стоном приняла восхитительную тяжесть его тела. И тут же всхлипнула и мелко задрожала, ощутив, как его эрекция вдавилась в мою уже влажную сердцевину. Сколько прошло с момента нашей последней полноценной близости? Дни? А у меня было ощущение, что я изголодалась по этому почти причиняющему боль давлению жесткой плоти неимоверно. Грегордиан уткнулся лицом мне в шею и, издав протяжный глухой стон, от которого внутри все зашлось умоляющими избавить от пустоты спазмами, лизнул кожу до самого уха и безжалостно прикусил мочку. В голове окончательно загудело и поплыло, и я, заизвивавшись всем телом, стала тереться об моего деспота, понукая хоть к какому-то движению, и остервенело задергала его рубаху, стремясь избавиться от чертовой ткани как можно быстрее. Грегордиан же вместо того, чтобы помочь, вжался своими бедрами сильнее, полностью блокируя все самовольство моих. По очереди поймал мои нахально требующие его обнаженной плоти руки и сковал их одной своей над головой.

— Еще не сейчас! — рыкнул он и впился зубами в ключицу, заставив раздраженно застонать.

— Ну так какого черта ты это начал?! — вырвалось у меня от нахлынувшего разочарования.

— Потому что теперь могу и закончить без всяких ограничений, Эдна, — рассмеялся Грегордиан и вопреки собственным словам отстранился. — Рано утром прибыл гоет. Моя печать по-прежнему нерушима. Амулет работает только при прямом контакте. Осталось лишь выяснить, не нанесен ли ущерб тебе. И я хочу это знать прямо сейчас, Эдна.

Все возбуждение как рукой сняло, и сердце заколотилось уже от страха.

— Прямо сейчас? — сглотнув противный ком, спросила, глядя прямо в серые любимые и умеющие быть такими безжалостными глаза. — Чтобы без промедлений решить: убить меня или все же трахнуть?

Грегордиан тут же нахмурился.

— Разве я недостаточно дал понять, что твоя жизнь больше никогда не будет под угрозой, Эдна? — сердито спросил он.

— Ты говорил только: «Я разберусь, я решу», а это не совсем похоже на гарантию однозначно благополучного для меня исхода. Когда дело касается жизни, кто угодно захочет полной определенности, а я с момента пересечения Завесы нахожусь в каком-то подвешенном состоянии! — Страх от того, что вот он, тот самый роковой час «Х» настал, моментально переплавился в агрессию: — Сказать кому-то: «Я не отпущу никогда» — совсем не значит дать гарантию жизни, Грегордиан!

— Что тогда, женщина? Хочешь от меня клятвы? — Я успела только рот открыть для возражения, как Грегордиан отчеканил: — Клянусь своей жизнью и благосклонностью нашей Богини, что никогда не поставлю твою жизнь под угрозу и не позволю это сделать кому бы то ни было!

Он произнес это обещание, казалось бы, легко и непринужденно, но у меня было такое ощущение, что каждое слово вспыхнуло в сознании огненными буквами и запечатлелось там навечно.

— Тебя саму это тоже касается, Эдна, — ткнул он мне в центр груди пальцем. — Сейчас, по здравому размышлению, я понять не могу, как дал себя уговорить на авантюру с передачей моей энергии Ерину!

Вон оно что. Оказывается, гневается тут не только милейший Бархат, но и мой деспот. Вот только умело скрывал это пока, потому что, очевидно, что злится он больше на себя, чем на меня. Да уж, видно, мне судьба сегодня не со своими страхами бороться, а мужские нервы успокаивать.

Шагнув чуть ближе, я нахально обхватила его шею и, прижавшись к Грегордиану всем телом, прикусила колючий подбородок, беззастенчиво дразня.

— Просто ты ведь пообещал давать мне все, чего ни пожелаю, вот и согласился, — примирительно сказала и потянулась к его губам. — Я пожелала спасти Ерина, как же ты мог мне отказать? Тем более все уже обошлось хорошо, зачем рефлексировать над свершившимся фактом?

Не смогла сдержать короткого испуганного визга, когда деспот в единое мгновенье подхватил меня, развернулся и практически впечатал в стену, прижимаясь так, что едва могла вдохнуть. Стиснув мой подбородок, он заставил смотреть ему в глаза, в которых бесился и рвался наружу настоящий яростный шторм.

— Ты осталась жива только потому, что мой зверь восстал и наотрез отказался передать свою часть дара Богини, Эдна! Впервые в жизни я от всей души благодарен собственной животной половине за ее непокорный нрав и очевидное наличие большего благоразумия относительно тебя, чем у меня самого! — Короткий поцелуй, последовавший за этим, был жестким и карающим, абсолютно лишенным нежности или чувственности. Он не был ни в коей мере лаской, а только точкой, некой скрепляющей печатью под окончательным вердиктом. — Больше никаких повторений! Никогда!

— Не жди, что я стану спорить, — произнесла и потерла пульсирующие от показательной экзекуции губы. — Больше добровольцем для такого ни за что не вызовусь!

— Какое приятное разнообразие, Эдна, — усмехнулся Грегордиан, почти мгновенно переключаясь от крайнего раздражения к легкой язвительности. — А то я уже решил, что ты испытываешь патологическое стремление иметь собственное мнение, обязательно отличное от моего. Одевайся!

Едва он отвернулся, мой страх перед неминуемым вернулся с тройной силой. Неужели вот сейчас я выйду из этой комнаты самой собой, а вернусь уже … Кем-то неполноценным, лишенным некой части себя или вообще собственной личности? Как это будет чувствоваться? Я что-то забуду или перестану переживать все те эмоции, что бурлят во мне все время? Как может ощущаться изъятие части твоей души? Больно? Щекотно? Вообще никак? Я взглянула на собственные задрожавшие руки и, резко хлебнув воздуха в попытке набраться смелости, уставилась в широкую удаляющуюся спину Грегордиана.

— Эту вещь… с моей душой… — мне очень хотелось звучать решительно, но выходило какое-то жалкое лепетание. — Это будет прямо сейчас?

Деспот дернулся так, будто я швырнула ему вслед камень, попавший прямиком между лопаток, и остановился.

— Нет. — Ответ, наверное, должен был принести мне хоть каплю облегчения и развязать узел, стремительно стягивающий все в груди, но нет, дышать не стало легче ничуть.

— А когда? — спросила, глядя в бритый затылок, тот самый, в который так любила впиваться ногтями, когда Грегордиан вынимал из меня душу своим безжалостно-неповторимым ртом.

Вот ведь ирония и игра слов! Вынимал душу. Тот самый рот, что подарил столько наслаждения, и отдаст приказ эту самую душу переполовинить. Грегордиан развернулся медленно, будто вообще не был уверен, что это стоит делать, и уставился на меня испытывающе и цепко. Я ждала и ждала, замерев и пытаясь хоть как-то пробиться за эту преграду из густо-серого, скрывающего все эмоции льда, а деспот продолжал смотреть, и мне казалось, что этот взгляд снимает с меня слой за слоем всю защиту, выцеживает из вен по капле тот запас прочности и воли, что помогал держаться до этого, не позволял просто впасть в полное отчаянье, заранее смирившись с любым приговором.

— Никогда! — наконец просто произнес он и, подойдя ко мне, взялся за намертво сцепленные и прижатые к груди руки. Оказывается, я так и стояла, судорожно притиснув их к себе, будто надеялась хоть как-то прикрыть сердце от смертельного удара, зависнув в ожидании самой главной информации в моей жизни. Той самой, что позволит начать отсчет моих последних дней и часов, в течение которых я все еще буду оставаться целой собой. Грегордиан стал мягко, но настойчиво разгибать мои заиндевевшие пальцы и удивительно заботливыми движениями разминать их.

— Никогда? — шокированно моргая, я бездумно наблюдала за его манипуляциями, возвращающими движение крови моим конечностям.

— Никогда, — пожал широченными плечами деспот. — В этом больше нет необходимости.

Пару секунд понадобилось моему забуксовавшему мозгу, чтобы осознать сказанное и выстроить в ряд возможные причины. И тут же ноги отказались держать меня, а внутри что-то с оглушающим треском сломалось. Грегордиан узнал о том, что Илва способна зачать. Все. Конец.

Но как это могло случиться? Алево догадался? Брауни из обслуги засекли какие-то следы и доложили? Илва сама проболталась? Ведь она вполне могла решить, что я не собираюсь помогать ей сбежать, и выбрать в сложившейся ситуации полностью безопасную для себя манеру поведения. Если нет возможности покинуть это место, то отчего же не устроиться с максимально возможными привилегиями, наверняка положенными супруге архонта Приграничья. Поймают за сокрытием наличия нормальных функций женского организма, и наверняка последуют некие репрессии. А вот прийти и признаться самой — это то, что нужно. Илва росла среди фейри, и поступить так — для нее логично и правильно. Ведь у нее появляется шанс неожиданно осчастливить деспота возможностью зачать столь долгожданного наследника. Преподнести тот дар, который никогда не смогу я. Именно Илва станет источником его радости, свободы, будущего. А кем тогда остаюсь я?

— Во имя всех проклятых созданий, женщина, что я сделал такого, чтобы опять вызвать поток твоих слез? — раздраженно зарычал Грегордиан, окончательно добивая меня.

По моим щекам и правда катились целые соленые потоки, капая на грудь, и теперь еще и все тело стало сотрясаться в беззвучных горестных спазмах.

— Не… не надо! — взмолилась, и сама толком не знаю о чем.

Чего прошу у деспота? Отказаться от всего того, чего он так долго хотел и ждал, от того, что считал нерушимым предначертанием судьбы всю свою жизнь? Ради меня? Той, кого и человеком-то все вокруг, и может, и он сам в глубине души, не величают? Что я могу предложить взамен? Только свои тело, душу, любовь? Но с чего я взяла, что этого достаточно? Почему решила, что все это для него столь ценно?

— Эдна, не понимаю, о чем ты сейчас меня просишь! Да научись же ты не заставлять меня сворачивать себе разум в попытках разгадать тебя! — деспот схватил меня за плечи и тряхнул. — Что не надо? Не надо вести тебя вообще к гоету? Он пугает тебя?

Я замотала головой, все еще не в силах заставить себя унять почти истерические рыдания и начать говорить хоть что-то связное. Слезы все лились, мешая видеть все четко.

— Я буду все время рядом, Эдна! — продолжил увещевать меня Грегордиан. — Я поклялся тебе, что ничему не позволю с тобой случиться. Ты сомневаешься в моих словах?

Я снова замотала головой и смогла наконец выдавить внятное «нет».

— Но что тогда? — не скрывая досады и недоумения, потребовал деспот.

Я вытерла глаза, несколько раз прерывисто вдохнула и выдохнула, неимоверным усилием загоняя панику вглубь, и решительно посмотрела на своего мужчину.

— Меня. Ты должен выбрать меня одну! — сжав кулаки, ультимативно заявила я. — К черту Илву и твою судьбу! Я тебе нужна и только я! Ты — мой!

Вот и все! Дерзкие притязания озвучены в полный голос, прямо, без намеков и недосказанностей. Пусть теперь или принимает их, или добивает, размазывает по этой стене окончательным отказом и убийством любой надежды. Я вдруг осознала, что это мой последний предел. Компромиссы? Жить здесь и сейчас? Брать, что есть, и не замахиваться на недостижимое? Я всерьез полагала, что смогу пребывать в этом самообмане сколько потребуется? Чушь! Только не тогда, когда это касается обладания этим мужчиной без остатка. Я отказываюсь думать, что мне это просто не по силам! Отрекаюсь от любых уступок! Пусть моя жизнь рядом с ним будет постоянным преодолением чего бы то ни было, но не смирением и добровольной капитуляцией перед необходимостью делить его с кем-то.

Грегордиан отступил от меня на шаг, вопросительно и слегка вызывающе поднял бровь, пропутешествовав взглядом по моему телу и задержавшись на моих стиснутых кулаках, уголки его рта задрожали, очень медленно превращаясь в едва заметную улыбку.

— Весьма нахальное заявление, женщина, не находишь? — хмыкнул он. — И что ты сделаешь, если я откажусь признать твои права на меня? Станешь колотить, пока не соглашусь?

— Очень рада, что ты находишь меня забавной! — вздернула я подбородок, не позволяя себе думать о том, какой же смехотворной идиоткой и правда в этот момент выгляжу. — Но я хочу ответ до того, как мы отсюда выйдем. Абсолютно однозначный.

Грегордиан улыбнулся шире и потер переносицу, прикрывая глаза немного устало.

— Эдна, Эдна, ты воюешь там, где давно одержала победу! — тихо произнес он. — Неужели ты все еще не поняла, что я выбрал тебя и принял эти твои требования о моногамии. Чрезвычайно нахальные, должен сказать, требования, которые тебе ох как дорого еще будут обходиться.

Как ощущает себя некто, кому неожиданно сообщили, что стены, которую он все время остервенело пыжился сдвинуть, вкладывая в это все свои силы без остатка, больше не существует? Лично я чувствовала себя ошеломленной, совершенно дезориентированной, потерявшей любую опору. Так, словно слова Грегордиана были взрывом, контузившим меня, начисто лишая контроля над всеми органами чувств.

— То есть… Но как же… — Что ты хочешь спросить, глупая ты Аня?

Как все может быть вот так просто? Никакой борьбы, драматических признаний, яростных споров с привидением отчаянных доказательств своей правоты. А их что, было недостаточно до сих пор, и они и правда нужны? Или поинтересуешься, а как же Илва? В самом деле? И это тогда, когда единственное, что действительно важно, это то, что она не будет с Грегордианом. Не будет! Потому что с ним будешь ты, счастливая ты идиотка!

— Когда? — наконец осознанно выдавила я, наблюдая за деспотом, который невозмутимо выбирал одно из моих платьев, великодушно позволяя завершить титаническую работу моему лихорадочно соображающему мозгу.

— Когда что, Эдна? — очевидно, устав ждать, когда я буду в состоянии совершать осмысленные телодвижения, он подошел и стал натягивать на меня одежду самостоятельно. — Когда я понял, что именно ты — все, что я хочу? Понятия не имею. Это произошло — вот что тебе следует принять как данность.

Деспот присел, с нажимом проводя ладонями по моим ногам от бедер к ступням, расправляя ткань, которая и сама бы с этим справилась, и неожиданно уткнулся лицом в низ моего живота. Глубоко вдохнув, отчего меня прямо-таки тряхнуло, он отстранился, встал и взял меня за руку.

— Давай-ка пошевеливайся, женщина, — хрипло проворчал он, не глядя на меня. — Хочу разобраться уже с этим проклятым гоетом. Я не был в тебе безумную уйму времени, и мое терпение на пределе.