Глава 48

— Это полная чушь! — рявкнул Грегордиан, и требовательно позвал меня: — Эдна!

Но мои мысли уже понеслись с бешеной скоростью, и я была немного недоступна для общения сейчас. Я человек? То есть да, собственно, никем другим себя никогда и не считала, сколько бы мне не тыкали этим пресловутым «голем». Просто вроде как смирилась с тем, что на свет появилась отличным от всех остальных людей образом. И что же теперь? Выходит, все это неправда? Я всегда была человеком? Или стала им по какой-то причине? Такое вообще возможно? Но если я не копия Илвы, то кто тогда? И если никогда не была големом, чем тогда заслужила похищение, унижения, практически лишение собственной личности. За что? Тут же пришло на ум: Грегордиан сказал мне, что я уйду с ним в его мир еще до того, как объявил големом. Могло ли все это изначально быть какой-то коварной интригой, чтобы подвести меня к тому, что я добровольно захочу оставаться с ним, потому что якобы никакого другого варианта нет?

— Эдна, на меня посмотри! — взревел деспот, пугая каким-то яростным надрывом в голосе. — Прекрати думать об этом! Гоет несет ересь — ты не можешь быть человеком!

— И тем не менее она человек, никаких сомнений! — влез Остадар.

— Заткнись, гоет! — Алево метнулся к мужчине, явно намереваясь выволочь того прочь силой.

— Не смей его трогать! — я и сама не поняла, откуда взялась такая дикая мощь для этого приказа, но Алево замер как гвоздями прибитый к месту. — Объясни мне, Остадар! Я хочу знать…

— Нечего тут объяснять! Эдна — голем! В ее происхождении нет никаких сомнений! — перебил меня Грегордиан и потребовал снова: — Эдна, меня слушай, не его!

— Она была големом, когда-то давно, но больше это не так, — с ледяным спокойствием, резанувшим по моим натянутым нервам мгновенным осознанием, ответил маг.

— Кто подослал тебя, ублюдок?!

Грегордиан в чистейшем бешенстве бросился к Остадару, Алево, замер являя собой я пребывала в полном шоке, и только гоет был убийственно невозмутим, несмотря на однозначное обещание неминуемой смерти, излучаемое архонтом.

— Это не колдун! — только и успела закричать я в спину деспоту, который молниеносно достиг мужчины и уже протянул руку к его горлу, точно намереваясь удушить того.

Пальцы Грегордиана уже смыкались на шее мнимого гоета, но поймали только воздух. Ослепительная вспышка, оглушительный звон в ушах, давление, дробящее кости в осколки, безжалостно кромсающее плоть, и жуткая сила, сминающая теперь мое горло и вздернувшая как кучу тряпья к потолку — вот что было в следующий момент.

— Эдна! — пробился сквозь отвратительное влажное клокотание в ушах рев Грегордиана. — Отпусти ее!

Кого я должна отпустить? Мой позвоночник был выгнут на грани излома, голова запрокинута под немыслимым углом, и видеть сквозь мельтешащие черные пятна в глазах я могла только потолок.

Боль заполнила каждый уголок тела, затопила полностью сознание, и слов ее выразить не существовало, но однако голос, ответивший деспоту, я услышала абсолютно четко, и от него внутри все как будто замерзло до звона и одновременно расплавилось, сжигая нутро дотла.

— А что ты сделаешь, если не отпущу? — ответила незнакомка, и каждый звук казался новой степенью агонии.

И, судя по двум сдавленным воплям, не только моей.

— Дану, умоляю! — проскрежетал Грегордиан так, что я его едва узнала. — Я посмел оскорбить тебя, не она.

— Оскорбить? — высокомерно фыркнула богиня. — Глупое мое дитя, не мни о себе слишком много! Ты лишь досаждаешь мне глупостью, отвергая замечательный дар. Не мой, но однако же я пока не против тебе его оставить! Но если ты все так же будешь упорствовать, то отниму его навечно!

Ответа от Грегордиана не последовало.

— Не хочешь ты меня о чем-нибудь поумолять? — Я не сразу поняла, что этот ехидный вопрос обращен уже ко мне.

Я бы, может, и взмолилась о прекращении страданий, что она мне причиняла самим своим присутствием, но в легких не было ни капли воздуха, чтобы произнести хоть звук.

— Люди и их ограничения! — фыркнула Дану. — Просто подумай!

И я подумала. Сначала только о том, как же больно мне. Но в следующий миг о том, как мне невыносимы мучения Грегордиана, который все продолжал хрипеть то ее, то мое имя… а потом… потом словно через меня потекла целая река образов, воспоминаний, злости, возмущения. Все, что помнила и испытала, пропустила через себя с того момента, как очнулась по эту сторону Завесы. Какая же жестокая сучка Дану, какая дура Эбха, какой ублюдок этот проклятый Бели, которого они делят, какой вывернутый наизнанку мир она создала, переносить который я готова лишь ради единственного существа во всей Вселенной.

— Надо же, вот значит как это, — пробормотала богиня, звуча несколько недоуменно. — А для меня все совсем иначе.

А потом сознание словно сделало некий круг, пойдя по тем же картинкам, но с абсолютно новыми эмоциями. Каждое существо, мною встреченное, каждый нюанс жизни тут, каждая краска и отблеск солнечного света — весь мир Старших открыл мне свою истинную красоту. Беспощадную, абсолютно иную, но все же красоту. Так, словно во мне сейчас сгорали остатки прежней человечности, открывая новое восприятие, или я видела все совсем не своими глазами. И самое поразительное, что в эту секунду я до глубины сознания понимала, что создавался этот мир все же с любовью. Такой, какую я никогда не пойму, той, что нет дела до понятий «жестокость» или «сожаление», той, природу которой я никогда не смогу принять, но и отрицать ее существование больше ни за что не получится. Восприятие хищника никогда не постигнуть тому, кто начисто лишен потребности убивать, но это не значит, что хищник от этого плох или хорош, он просто есть. Виденье всего творцом никогда не будет понятно творению, и единственное, что остается — это трактовать все, опираясь на знакомую почву, или же принять как есть, не пытаясь облечь в привычные формы. И все же…

— Нет, человек, ты не понимаешь! — ответила богиня на мое мысленное прошение. — Я не стану вмешиваться в противостояние между моими творениями.

Голос Грегордиана затих, зрение окончательно затуманилось, а физическая боль от энергетики Дану будто стала прямой горящей линией на границе сознания, не позволяющей себя полностью игнорировать, но больше не мешающей хоть как-то мыслить.

— Но почему?

— Если у одних нет достаточно силы, ума, изворотливости, чтобы победить, значит время их прошло и пора уступить место другим, пусть даже проклятым и отвергнутым мною созданиям.

Естественный отбор мира Старших? Разуму это было понятно, но не сердцу. Я едва не завопила мысленно: «Это нечестно!», забыв, что честность — это тоже пустой звук для моей собеседницы.

— Им помогает твой супруг, и выходит, что силы не равны! — однако попыталась я.

— Они никогда не равны, иначе как бы кто-то мог одержать победу! Я не буду мешать Бели в его усилиях взять надо мною верх, ведь без него этот мир просто застынет без всякого движения. Он — сила разрушения, необходимая для обновления.

— Обновления ценой бессчетных жизней и морей крови? Не важно чьей? Ведь даже те же дварфы — тоже твои творения, неужели у тебя нет ни к ним сострадания, ни к кому другому?

— Сострадание? Если они победят, то к чему оно им? А если нет, то тем более не стоят его, раз ввязались в заведомо проигрышную битву.

— Они в этой ситуации лишь орудия и марионетки. Если бы ты освободила их от влияния, то противостояния вообще можно было бы избежать.

— Зачем бы мне хотеть сделать то, что под силу даже тебе? Если уж тебе столь претит кровавый исход — не допусти его. Для чего-то ты ведь оказалась в моем мире.

Ясно, никакой помощи не будет, еще и насмешек дождалась.

— Как я могла стать человеком?

— А как могла не стать, раз уж не умерла?

— Дану, пожалуйста!

— Человеком кого-то делает не определенный плотский облик, не способность хоть как-то мыслить, а наличие полноценной души.

— Но как же тогда Илва…

— Душа… хм-м… это как цветок. Я бы даже сказала, как живучий цепкий сорняк. Топчи ее, выдирай, бей на осколки, рви на части — все равно, если останется хоть крошечный корешок, будет почва, прольется немного влаги и пригреет солнце, и вот уже отрастает заново.

Да уж, неожиданное и весьма наглядное сравнение.

— Отрастет — это я понимаю. Но чтобы из частей выросло целое? Мы больше не две разорванные половинки?

— Ты точно уже не половина, Эдна.

— Такое случалось раньше?

Дану медлила с ответом и не просто так. Она, похоже, злилась. Как я об этом догадалась? Хотя бы потому, что меня опять накрыло ощущение дробящихся собственных костей и рвущихся от мучительного натяжения мышц. Сколько я протяну так еще? Выйду ли вообще из этой беседы живой?

— Если бы я верила в это, разве пришла бы посмотреть на тебя собственной персоной? — наконец соизволила осчастливить меня ответом Дану.

Ответ более чем размытый, но, могу поклясться, задевает нечто глубоко личное, иначе с чего ей терять самообладание? К сожалению, из-за тех огненных волн, что катились сейчас по мне, способность связно думать была утеряна.

— Эдна, когда к тебе придет та, кого зовешь Эбхой, скажи, что я изменила свое мнение. Пусть она явится ко мне, и обещаю, что признаю ее право быть тем, кем она себя объявляла. Облегчение стало наступать с той же головокружительной стремительностью, с какой исчезало ощущение присутствия Дану.

— Я передам все твоей сестре, — я даже смогла проскрипеть это вслух и подумала, что ничего не мешает ей это вообще-то сделать лично.

— Сестре? — чрезмерно звонкий смех, кажется, просверлил дыру у меня в черепе. — Она мой голем, Эдна! Но, пожалуй, пришло время это изменить.

Первый полноценный вздох я потратила на истошный вопль, с которым освобождала тело от остатков страданий, пережитых от близости к чертовой Дану. Но он резко прервался, когда в меня как таран врезался Грегордиан, опрокидывая по инерции на пол и придавливая к нему собой. Было похоже, что все время неизвестно сколько длившегося разговора он ломился ко мне, и когда наконец прорвался, просто не смог вовремя остановиться.

— Эдна! — молниеносно подскочив, он стал меня судорожно ощупывать, одновременно хрипло приказывая: — Эдна, говори со мной!

Где-то на заднем плане заходился в лающем удушливом кашле Алево. Очевидно, не мне одной пришлось пережить несколько неприятных минут от общества богини.

— Говорю, — просипела я.

— Дану что-то сделала тебе? — Мое зрение понемногу стало возвращаться.

— Кроме того, что утвердила меня в прежнем мнении о ней? Не-а.

— Где у тебя болит? — продолжил он допрос, сочетаемый с личным досмотром.

Я хотела сказать везде, но неожиданно, прислушавшись к себе, поняла, что вообще-то нигде. То есть психологически я ощущала себя пропущенной через какой-нибудь гигантский шредер для бумаг, но физически была в полном порядке.

— Она совсем ушла? — подняла я голову с пола.

— Мы перестали ее видеть с того момента, как Грегордиан решил придушить Богиню, — Алево, по-стариковски кряхтя и потирая грудную клетку, привалился спиной к стене в дальнем углу гостиной. — Вот теперь я понимаю, что ты был со мной прямо-таки нежен, мой архонт! Я думал, что меня размажет по стене тончайшим слоем! Что такого вам с Богиней по-девичьи обсудить надо было, Эдна, чтобы вот так нам досталось?

— А с богами что-то обсуждают? — я села, заново прогоняя в голове каждое слово, сказанное Дану. — Не знаю, как с другими, никогда прежде не была религиозна, а вот здешние имеют привычку озадачивать тебя потоком информации, из которой лишь часть условно понятна, а остальная — повод для новых вопросов. А в ответ на просьбы о помощи получаешь совет выкручиваться самостоятельно, сопровождаемый многозначительными фразочками типа «так тому и быть».

— Ты просила помощи, Эдна? В чем? — Лишь одного взгляда на моего в миг насторожившегося деспота хватило, чтобы понять: если скажу, что просила решить проблему с дварфами и Хаконом, он может взбеситься. Это для него что, вроде как нарушение субординации? Или нет, скорее всего, вообще чуть ли не оскорбление чистой воды. Как же, он же такой весь непобедимый архонт, ни в каких поблажках и избавлении от хорошей драки не нуждающийся!

— Просила какую-нибудь волшебную штучку, чтобы сбежать от тебя, если снова станешь грубияном, хамом или посмотришь налево! — мягко огрызнулась и поерзала, пытаясь освободиться и встать.

— Вопрос с моногамией мы, Эдна, уже решили, — Грегордиан не дал мне подняться самостоятельно. Поднял и перенес в кресло, все еще разглядывая так, будто могу начать рассыпаться в прах прямо на глазах, а я решила: раз пока шок еще полностью не миновал, нужно воспользоваться ситуацией. А то потом опять начнется «молчи женщина, не лезь не в свое дело» фигня. — А никакой артефакт не позволит тебе скрыться от меня!

— Не то чтобы я всерьез собиралась, но можем ради принципа устроить квест лет через надцать, если заскучаем друг от друга, — проворчала я и перешла сразу к делу: — А сейчас давайте просто обсудим, как сделать так, чтобы в ближайшее время не случилось массового кровопролития.

Мужчины кратко, но очень многозначительно переглянулись, тут же превращаясь в двух настороженных хищников.

— Эдна, Дану сказала тебе, что мне и моим воинам нужно уклониться от битвы с дварфами? — спросил Грегордиан, пытливо заглядывая мне в глаза.

Я на секунду подумала, может, стоит позволить ему так считать, но после краткого колебания поняла, что лгать деспоту о таком не могу и не хочу. Но эту краткую заминку он засек, и взгляд его стал еще более цепким.

— Нет! — созналась я честно. — Но она сказала, что в моих силах сделать так, чтобы ее можно было вообще избежать.

— В твоих силах? — насмешливо фыркнул Алево, поднимаясь, а Г регордиан повернул голову, видно скрывая свою ухмылку. Не то чтобы я ожидала другой реакции, но, по крайней мере, оба слегка расслабились и не отмахнулись от меня полностью.

— Эдна, зачем бы мне хотеть избегать битвы? Я архонт Приграничья, хозяин земель, на которые посягнули дварфы, ведомые моим вероломным братом, и моя обязанность — истребить их всех. Уклонюсь от сражения сейчас, и скоро все будут считать меня слабым, а мои пределы доступными для нападений.

Он говорил это так, будто изыскал все имеющееся в себе терпение, объясняя такой несведущей мне очевидные вещи и не раздражаясь при этом. И я, конечно, прекрасно понимала, что ему лучше знать, как нужно. Мой опыт в таких вопросах — нулевой, а его — выработан веками. Но все же, у меня все внутри переворачивалось от дурного предчувствия и понимания, что, возможно, сотни жизней с обеих сторон будут потеряны. Ради чего? Да я знать не знаю, какие эти дварфы, может, они ужасны и выедают мозг ложками у еще живых врагов, но такими уж они были сотворены. Я вспомнила тот ужас, что испытала в гнезде накки, и немалой его частью было то, что даже такие жуткие твари, как они, испытывали чувства. Они заботились о своих, пускай единственным доступным им и кошмарным образом, и они совершенно точно страдали от гибели близких.

Так же, как я буду страдать, если, не приведи боги любых миров, я утрачу Грегордиана. И это — то самое главное, что не давало мне покоя. Очень легко позволить себе считать кого-то воплощением зла, просто потому что он твой противник, и вынести приговор. Но на деле выходило, что настоящее зло в этой ситуации — это Беленус и Хакон, я очень сильно сомневаюсь, что хоть один из них намерен проливать свою кровь на поле битвы. Нет-нет-нет, оба останутся за чужими спинами и будут дергать за ниточки. А если что пойдет не так, бог вообще испарится, как и не было, да и Хакон тоже наверняка продумал пути отступления.

— А если ты погибнешь, сражаясь, это, конечно же, убедит всех в твоей силе? — я старалась сохранять максимальное спокойствие. — Ты ведь можешь защищать эти свои пределы и подданных только будучи живым, разве нет?

— Эдна, конечно, орда дварфов — это огромная угроза, но мне и моим воинам случалось за эти годы сражаться и с более опасными противниками. Мы справимся. Поколениями мои предки владели Тахейн Глиффом, и какие только армии не подступали к нему, но все, что оставалось от них — это горы трупов!

Естественно, произнося последнее, он заносчиво вздернул уголок рта и добавил изрядную долю пафоса в свой тон. Все-таки как иногда сложно говорить с кем-то, чье эго столь огромно.

— А хоть раз предводителем нападавших был твой родственник? И не просто родственник, а тот, кто жил здесь сам и знает твой дом вдоль и поперек не хуже тебя самого?

— Неужели ты думаешь, что мы могли упустить это обстоятельство, Эдна? — вмешался в разговор Алево, и я одарила его относительно вежливым «заткнись» взглядом, но, само собой, он волшебным образом не закрыл рот асраи. — На подступах к Тахейн Глиффу и даже внутри подготовлено столько линий обороны, что тебе не о чем переживать.

— Конечно не о чем! Кроме разве того, что Хакон явно не намерен лично вступать в прямое сражение с Грегордианом. Он не идиот, чтобы не понимать, что проиграет, а значит дварфы, скорее всего, нужны только чтобы оттянуть все ваши силы и внимание! Кто сказал, что он сам не оставил для нас тут больше сюрпризов, чем вы для него приготовили?

— Считаешь, что разбираешься в стратегии лучше меня, женщина? — начал заводиться Грегордиан. Все же нам, похоже, понадобятся годы, прежде чем он сможет выслушать чье-то мнение, отличное от его собственного, и не выйти из себя ни разу.

— Господи! Вовсе нет! Просто пытаюсь рассуждать с позиции того, кто очень хотел бы добиться успеха, но не имеет для этого достаточно силы. Зачем бы я сама шла в бой с тяжеленной кувалдой, которую едва могу поднять, если могу сунуть ее в руки своему туповатому здоровенному союзнику, создающему много шума и суеты, а сама — подкрасться со спины и всадить нож между лопаток, пока ты будешь отвлечен?

Грегордиан моргнул, глядя так, словно подозревал у меня воспаление мозга. Ну да, если мои аналогии не очень, он бы свою богиню послушал.

— Некое рациональное зерно в словах Эдны есть, — подал голос Алево, за что удостоился угрожающего взгляда теперь от деспота, но, как и в случае со мной, замолчать его это не заставило. — Если бы ублюдок не опасался прямого противостояния, то не сбежал б ы из Тахейн Глиффа после того, как подсунул Эдне тот браслет. Он же понимал, что ты в первую очередь явишься за ответами к нему, а при этом может изрядно пострадать его тельце. А насколько я припоминаю, он этого ой как не любит. Поэтому склонен согласиться — дварфы могут быть лишь попыткой оттянуть наши силы, а сам Хакон намерен прийти и забрать Эдну, не получив ни единой царапины.

— Если я вообще являюсь основной целью их прихода, — тут же вставила я оговорку, заметив, как окаменели черты деспота, и только дерганое трепетание ноздрей выдавало возрастающую степень гнева. — Но я переживу, если так этого и не узнаю. Поэтому и предлагаю: не ждать, когда Хакон и компания явятся к нам под дверь, а нанести лично ему неожиданный упреждающий визит с летальным для него исходом.

— Уж не ты ли его собралась наносить, Эдна? — набычился деспот.

— Боже упаси! От меня в таком деле один вред, потому что под ногами мешаться буду. К нему нагрянешь ты с компанией самых преданных людей, быстренько прикончишь, дварфы без своего Освободителя разбегутся обратно по норам, и на этом, собственно, все, — я для наглядности даже в ладоши хлопнула, демонстрируя, что все проще некуда.

Грегордиан с минуту смотрел на меня так, что я была уверена — сейчас придушит, но потом он расхохотался, напугав меня этим еще больше.

— Похоже, нам с тобой предстоит та еще совместная жизнь, Эдна. Так понимаю, если ты себе вбила что-то в голову, то будешь добиваться этого так или иначе! — причем сказано это было не со злостью или насмешкой, а скорее уж с гордостью. — Но должен заметить, в твоем «безупречном» плане есть одно небольшое, но существенное упущение. Мои разведчики докладывают, что Хакон озабочен защитой своей персоны необычайно. Чтобы подойти к нему, нам придется пробиться сквозь несколько колец его обороны, а это уже равносильно вступлению в полноценную битву, которого ты так стараешься убедить нас избегнуть. Причем на открытой местности и в небольшом количестве мы будем в заведомо неудачном положении.

— Нет, если обрушитесь прямо на голову Хакону на драконах, — парировала я.

— На драко-о-она-а-ах! — протянул деспот, опять возвращаясь к насмешливому тону. — Тогда конечно — запросто. Разве что — дракон у нас только один, помогать желанием он не горит, и за всю историю нашего мира ни один дракон не позволял оказаться на своей спине фейри.

— Последнее как раз неудивительно, учитывая, насколько вероломные создания эти фейри. Надо быть дураком, чтобы добровольно подставить им спину, но это сейчас не важно.

— Это все мелочи, с которыми мы легко справимся! — я изобразила на лице столько оптимизма, что аж скулы свело от улыбки.

— МЫ? Да неужели? — отзеркалил меня Грегордиан, явно забавляясь. Но не вышел из себя, и это уже достижение. — Ну и как же?

— Ты пообещаешь принцу Раффису отказаться от любых прав на Илву и отдать ее ему после того, как проблема с Хаконом и дварфами будет решена!