Глава 4.3

— Вы в каком веке живёте, Анна Егоровна? — спросил он с издёвкой, разглядывая какую-то чёрточку на стекле. — В восемнадцатом? В пуританской Англии? Чего испугались-то? — он немного помолчал, стараясь остыть. — Там живёт моя мать, так что вашей драгоценной репутации ничего не угрожает.

— Вот уж спасибо, — рассмеялась сдавленно Аня, насилу справившаяся с собой. — Вообще-то я могла бы и дома…

— Нет, — отрезал начальник, перебив её. — Мы сейчас заедем к вам домой, вы соберёте вещи, и мы сразу едем туда.

В его голосе отчётливо слышался шорох лавины, начинающей сползать со скалы. Дальнейшее сопротивление было бесполезно и опасно. Да и зачем? В Ане уже начинало нетерпеливо ворочаться любопытство. Его знаменитый дом где-то на бухте Витязь побывал, наверное, во всех модных журналах и передачах. Рядом — его же дайвинг-центр, яхт-клуб, база отдыха вроде какая-то… Не глухой угол, поди.

Приставать он к ней явно не собирается, она для любовницы «статями не вышла», так, кажется, он ей тогда заявил?.. Почему же она всё время теперь его боится, как маленькая девочка какую-нибудь Бабайку в тёмном углу? Так боится, что едва не дрожит?

— Хорошо, — она решительно поднялась и сорвала со спинки кресла плащ. — Поехали.

Вот только что она почти тряслась от ужаса. А теперь смотрит на него с ощутимым насмешливым вызовом. Сирота московская… Анжелика Коробова, дочь прославленной Таниты.

Ладно, очень скоро ты сама мне всё расскажешь и в подробностях…

Он ловко вырулил к её подъезду, буквально расталкивая своим мощным джипом поток встречных машин. Открывая ей дверцу, он небрежно бросил:

— Кстати, Анна Егоровна. Завтра у моей сестры день рождения, она приедет с семьёй к вечеру. Небольшой семейный праздник. Захватите с собой что-нибудь понаряднее ваших унылых пиджаков.

Добить решил, подумала Аня, тихо свирепея. Её излюбленное состояние «штиль», с таким трудом восстановленное, быстро превращалось в состояние «шторм». Она уже так устала бояться и дрожать, что стиснула сумку покрепче и перешла в наступление:

— Это входит в мои служебные обязанности? — Её голос тоненько позвенькивал от ярости.

— Нет, — вполне миролюбиво отозвался её начальник. — Это моя личная к вам просьба.

И обезоруживающе улыбнулся. В эту секунду Аня готова была оторвать ему всё, что отрывается.

— Я ношу очень экзотические наряды, Михаил Иванович, — с издёвкой пропела она. — Вам и вашей семье они могут не понравиться.

— Что, такие откровенные? — шеф недвусмысленно ухмыльнулся. — Ничего, переживём.

Она повернулась на каблуках так резко, что он почти ощутил запах горелой подмётки, и ринулась в подъезд. Улыбка медленно сползла с его лица, он устало прислонился к полированной дверце и запрокинул голову, устремив взгляд в вечереющее небо. Всё затягивалось… медленно и неотвратимо, словно петля вокруг шеи, и дышать становилось всё труднее. Что дальше, спрашивал он себя устало. Что дальше?

Он везёт её в «святая святых» — к матери в дом, он познакомит её с сестрой и племянником… хуже не придумать. Он отдаёт ей себя всё больше и больше и не может с этим справиться, а она даже не называет себя настоящим именем. Он возьмёт её с собой в морскую прогулку на своей яхте-одиночке, выберет момент и предложит ей занять место у штурвала, а сам встанет позади, положит ладони на её руки и наконец-то узнает как пахнет её кожа за маленьким ухом и каковы на вкус её губы…

Вздрогнет ли она, когда он её обнимет? Или вся её холодность и испуг — лишь тонкая и острая игра опытной самки, которая знает, как заполучить понравившегося самца?

Конечно, игра… Как он сразу не узнал её мать на портрете? Её мать!.. О смерти и всех пикантных подробностях бурной жизни блистательной Таниты ходили легенды. У неё любовников было побольше, чем у него любовниц раза в четыре, если верить сплетням.

Далеко ли упало яблоко от яблони?.. И почему это ядовитое яблочко свалилось прямо на его голову, прямо в раскрытый бестолково рот? А дурманящий приторно-сладкий сок уже всосался в самую его суть и бежал по венам, бежал и бежал, прожигая дыры в сердце, разъедая душу. Самое страшное было в том, что ему уже было почти всё равно…

Он отлепился от машины и вошёл в подъезд. Экзотические наряды… для экзотической самки. Что ж, посмотрим…

Аня ворвалась в квартиру и издала, наконец, душивший её яростный вопль. В кухне в ответ немедленно заорал попугай. Аня скинула ботинки, вбежала в комнату и распахнула шкаф с одеждой.

— «Откровенное», значит! — орала она. — Ну, я тебе устрою «откровенное»! Я всё твоё драгоценное семейство свалю с ног этой откровенностью, и пусть думают, что хотят!

Когда она сказала ему про экзотические наряды, в его глазах отразилось столь жгучее любопытство, что Аню передёрнуло. Как можно иметь хоть что-то общее с этим жутким типом, не говоря уж о нежных чувствах! Уж лучше Сашка Пересветов, в нём хоть яда нет зловредного.

Тут Аню снова передёрнуло, и она даже икнула, выхватив из шкафа плечики с бесподобно красивым льняным платьем, вручную расшитым славянскими узорами. Она выложила за него очень большие деньги на ярмарке мастеров на Возрождении, но никогда не жалела об этом. Она ни разу никуда его не надевала, потому что про себя робко решила, что оно будет её свадебным нарядом. В свою свадьбу она, правда, не очень-то верила…

— Я тебе устрою, Филатов, промывку мозгов, — шипела Аня, наспех укладывая платье в небольшой изящный чемодан и бросая следом украшенный речным жемчугом очельник. — Я тебе организую сектантский праздник перед увольнением!..

В брошенной у порога сумке затренькал телефон. Аня рванулась в коридор.

— Да! — рявкнула она в трубку.

— Ты чего орёшь? — удивлённо спросила Ирка в телефоне.

— Да это не из-за тебя, Ириш, — Аня с трудом приспустила пар. — Ну конечно, из-за кого же ещё! Ты представляешь, эта сволочь устраивает мне рабочие выходные и не где-нибудь, а в его загородном доме!

Иркино потрясённое «о-о-о-о-о-о» постепенно перешло в недвусмысленный хохот, а потом опять в идиотское «о-о-о-о-о», только с оттенком издёвки. Анин гнев получил мощную подпитку, и яростно захлопнув телефон, она швырнула и его в чемодан с вещами. Потом ещё некоторое время металась по квартире, кидая в чемодан всё, что попадало под руку, и периодически гулко икая от злости.

Щёлкнув замками, Аня подтащила чемодан к входной двери и пошла на кухню. Попугай радостно забегал по жёрдочке, энергично кивая головой и смешно ворча. Аня подсыпала ему корма, подлила воды трясущимися руками.

— Пока, Лимоша. Если я не вернусь, лети в «Транс — Инвест» и накакай моему начальнику на голову. А потом дуй в тёплые края, здесь тебе больше нечего будет делать.

Он ждал её на лестнице, изящно опёршись рукой о перила, и вид его тёмной элегантной фигуры в полумраке подъезда подействовал на неё, как холодный душ. Гнев вмиг улетучился, уступив место привычному неясному страху. Филатов наклонился, взял из её руки чемодан, и Ане на какое-то ничтожное мгновение показалось, что сейчас он её поцелует.

Он не поцеловал, конечно. Но рука, дотронувшаяся до её руки, показалась ей сухой и горячей, словно у него была лихорадка.

Интересно, он уже копался в её личном деле? Готовит ей очередной сюрприз? Нет, она не будет его бояться. Не будет, и всё тут. Не на ту напал. И память матери она защитить сможет. Иначе сама себя не простит.

Они ехали молча, в сырых осенних сумерках, подсвеченных огнями бесчисленных фар пролетающих мимо машин. Она сидела скованная и прямая, уставившись неподвижным взглядом в летящую под колёса дорогу.

Ему очень хотелось остановить машину и потрясти за плечи это женское изваяние, но он упрямо вёл свой верный джип-крейсер, вцепившись в руль, и мрачнел с каждым километром. На выезде из города захрипело, умирая, неугомонно болтавшее дорожное радио, и он включил диск со своими любимыми старыми песнями. Негромкие голоса пели задушевно, сливаясь в один, трепещущий и глубокий:

Виноградную косточку в тёплую землю зарою

И лозу поцелую и спелые гроздья сорву…

Её сжатые губы вдруг расслабились и зашевелились, неслышно подпевая, и Филатов в очередной раз безмерно удивился. Как так получилось, что она любит и знает песни, которые, кроме него, мало кто помнит? Здесь не может быть никакой игры, потому что в её глазах сейчас мягкий свет и лёгкая печальная улыбка, а это и есть самая суть и смысл прекрасной старой песни, и нельзя такое уловить и подделать, не чувствуя песни, не зная её вкуса и трепета и глубины.

Кто же ты, Анжелика Егоровна, понимающая и любящая стихи Окуджавы?

Шоссе повернуло на юг, Михаил плавно надавил на педаль. Огромный джип с тихим гудением набирал скорость, набрасываясь на сгустившуюся тьму мощным светом своих фар, разрывая её на неровные полосы. Аню постепенно захватило ощущение скорости и темноты, в которой нежно трепетали струны гитар. Она откинулась на мягкую кожу сиденья, прикрыла глаза и ощутила знакомое напряжение в спине, между лопаток. Это росли её большие, орлиного цвета крылья… И вот уже не тяжёлая машина, а она сама несётся сквозь холодный и тёмный ветер навстречу своей странной судьбе, вспарывая мощными крыльями упругий воздух. И нет никакого страха, она свободна, сильна, и вся огромная Вселенная радостно раскрывается ей навстречу…

Он почувствовал перемену в ней, даже не видя её, и он не мог не посмотреть, а когда посмотрел, то сердце его трепыхнулось и замерло, и дрогнули руки на руле, оставив на кожаной оплётке влажный след. Машина недовольно дёрнулась, и Михаил поспешно отвёл глаза от той, которая стала вдруг средоточием его мыслей и чувств, его неразгаданной загадкой, его манией и болезнью. Все его инстинкты верещали от ужаса, предупреждая его об опасности, исходившей от неё, но он был уже пойманной рыбой с острейшим крючком в губе. Он пока ещё бил хвостом, топорщил плавники и извивался всем телом и как знать, быть может, ему удастся ещё отделаться лишь разорванной губой и уйти на привычную родную глубину… как тогда. Давно. Так давно, что он забыл про крючки и рыбаков… Про смертельную боль и унижение через которые когда-то прошёл. Продрался. Прострадал. Про то, как собирал по кускам обломки себя и склеивал их любовью матери и сестры — никакой другой клей его бы не спас. Про кровавые тряпки, в которые было завёрнуто тельце его нерожденного сына. Про застывший в ушах издевательский смех его любимой женщины.

«Ты идиот, Миша, я ещё молода и красива, какие дети? И вообще, достал ты меня со своими семейными планами! Ты деньги научился зарабатывать? Да что ты говоришь, дорогой! Это ты деньгами называешь? Вот Лёня — это да, это деньги. И в постели — зверь, и о детях не рассуждает! Нашёл тоже кобылу-производительницу! Всё, чао-какао, папочка несостоявшийся, видеть тебя не желаю, беги к мамочке ненаглядной, ей поплачься».

Михаил вздрогнул и на секунду зажмурился. Не бывать этому больше никогда. Не бывать.