Глава 5.2

— Моя мама умерла давно. Отца я никогда не знала. Другой родни у меня нет.

Вот так. Всё сказанное — правда и не придерёшься.

— Вам должно быть очень одиноко, — сочувственно протянула Надежда Анатольевна.

— Я привыкла, — улыбнулась Аня. — Я счастливый и жизнерадостный человек, у меня много друзей.

— Вот достойный ответ, — обрадовалась Надежда Анатольевна. — В наше время со всех сторон слышишь только нытьё. Так, пирог поспел, запах слышите? Будем пить чай.

Запах яблочного пирога с корицей давно уже хозяйничал в этой замечательной кухне.

Филатов промолчал, и Аня расслабилась. Не будет она ничего бояться, ей нечего стыдиться и нечего скрывать, пусть хоть треснет от злости.

После неземного, тающего во рту пирога и душистого чая, явно не из коробки, а из фирменной жестяной банки, Аня отправилась к себе, сославшись на усталость. Пора и честь знать. Права сидеть в гостиной у камина и болтать за семейную жизнь у неё не было, и все это хорошо понимали.

Аня открыла глаза, когда всю её комнату залило солнечным светом. Она с ужасом взглянула на часы. Десять. Ничего себе, поспала. Торопливо соскользнув с тахты, она влезла в халат и выглянула в окно, которое и в этой комнате занимало полстены. И даже оторопела от открывшейся ей красоты.

Её приветствовало охваченное солнечным пламенем море в обрамлении поросших увядающими дубами скал. На небе не было ни облачка, день обещал быть чудесным. В такой день не может быть плохого настроения, решила Аня и поспешила в ванную, мурлыкая под нос «День наступает, новый день наступает…».

Умытая, одетая и заплетённая она спустилась в холл, никого не застала и решила немного побродить по дому. Она заглянула в большую столовую (какое счастье, что вчера они ели не в этой Сикстинской капелле), порассматривала диковинных рыб в большом аквариуме гостиной. Камин и аквариум совершенно не сочетались в одном помещении, и Аня твёрдо решила в своём будущем большом доме не смешивать огонь и воду «в одном флаконе».

Ей захотелось выйти на террасу и подышать свежим, напоённым солнцем воздухом, и она отправилась искать ближайший выход. Не дойдя до очередного поворота, она вдруг услышала плеск, уханье и фырканье, словно сразу за поворотом начинался морской залив, в котором плескался приличных размеров тюлень.

Она осторожно выглянула и увидела бассейн с голубой до приторности водой и своё высокое начальство, бодро ныряющее в нём.

— Здравствуйте, Анна Егоровна! — начальство с утра пребывало в хорошем настроении.

— Счастливого вам плавания, Михаил Иванович, — весело отозвалась Аня. — Извините, что долго спала.

— Я и сам полчаса, как с кроватки, — стоя в воде столбиком, отозвался шеф. — Там в кабинках есть купальники, так что присоединяйтесь! Или вы не любите физпроцедуры?

— Слово «физпроцедуры» не люблю совершенно точно. А купаться не хочется.

— Ну, как хотите! — и начальство отправилось на глубину.

Аня машинально отметила, что у Филатова ладное, крепкое и почти не волосатое тело, и торопливо покраснев, она поспешила убраться до того, как он вынырнет и начнёт издеваться. В том, что начнёт, она не сомневалась и секунды. Сразу за бассейном и нагромождением искусственных скал, посредине которых торчала в кадке пальма, призванная изображать тропики, сияли солнцем чистые стёкла террасы с приветливо распахнутой дверью.

Аня с облегчением выскользнула на воздух. Было тепло и безветренно. Положив руки на деревянные перила, она с упоением вглядывалась в манящую морскую даль. Через некоторое время к ней присоединился Филатов, завёрнутый как-то по-детски в большое мохнатое полотенце.

— Вы любите море? — поинтересовался он.

— Очень, — отозвалась Аня.

Филатов смотрел на неё и вспоминал, какой она была в его машине. Она была похожа на большую сильную птицу. А сейчас она мягкая и нежная, словно одуванчиковый пух, готовый сорваться и улететь в океан. Она всегда разная, подумал он. В офисе она скучная и серая, но когда они о чём-то спорят, её глаза разгораются, и она становится сильной и яркой. Всегда разная…

Аня всей кожей чувствовала его взгляд, и почему-то это вызывало у неё ощущение надвигающейся беды. Сзади на шее встопорщились короткие волоски. Ой, что-то будет…

Весь день они работали, не прерываясь даже на обед. Надежда Анатольевна, ворча, носила им кофе и бутерброды. Когда они работали, между ними стирались все различия, и Аня часто ловила себя на мысли, что они с Филатовым в целом очень похожи. Они одинаково мыслили, одинаково смеялись и даже одинаково поглощали бутерброды.

Она отдала бы всё на свете, чтобы солнце не садилось, и день бы не кончался, но солнце, словно устав за день, тяжело валилось за сопку в свою постель из дубовых листьев. Не могу, говорило ей солнце, не могу я задержаться, ты же знаешь: задержусь здесь, а там, на другой стороне, кто-то меня не дождётся, не распустится цветок, не расправит крылья утренняя птица, потеряет последнюю надежду одинокий человек… Прости.

— Что с вами? — встревожился вдруг Филатов. — Вы устали? Голова болит?

— Нет, что вы, всё в порядке, — затараторила Аня. Не могла же она ему сказать про солнце и нераспустившийся цветок!..

— «Всё в порядке», — сердито передразнил её Филатов. — Чёрта с два всё у вас в порядке. Ладно, заработались уже. — Он встал и с хрустом потянулся. Ане тоже захотелось потянуться с таким же сладким хрустом и заодно громко зевнуть.

— Что-то Ксюта долго не едет, — пробормотал шеф. — Пойдёмте, освежимся, прогуляемся перед праздничным ужином.

Аня с радостью согласилась.

Они обогнули особняк, дыша тёмным и влажным воздухом, чувствуя близость осеннего моря… и близость друг друга. Начинали тихонько разгораться золотистые фонари. Поначалу они ещё разговаривали, Филатов объяснял Ане что-то про дом, но разговор сам по себе как-то растаял, и теперь каждый молчал и старался не смотреть на соседа. Молчание между ними стало оглушительным. Что-то случится, всё думала Аня тревожно, что-то будет…

Мягкий шорох шин и хлопанье дверей выдернуло их обоих из тягостных мыслей.

— Ксюта, — улыбнулся Филатов. — Наконец-то. Пойдёмте.

Они все визжали и обнимались, а Аня стояла в сторонке, отчаянно осознавая свою ненужность и непричастность.

Оксана оказалась симпатичной полнушкой с румяными щеками и всё теми же серыми глазищами, в которых плескалось и переливалось через край неудержимое, радужное веселье. Её муж Гена был ей под стать, только покрупнее и с заметной плешинкой на макушке; он хохотал очень громко и так заразительно, что у Ани невольно поехали в стороны губы.

К её вящему удивлению, Филатов тоже веселился от души, подхватив на руки симпатичного пацана лет семи, белокурого и вихрастого. Пацан вцепился в его рубаху и громко настырно требовал, чтобы дядя Миша покатал его на своей яхте. Тут с мраморного крыльца лёгкой походкой соскользнула мать, навстречу ей протянулись жадные руки, и всеобщий гомон усилился многократно. Аня смотрела во все глаза, вдруг осознав в себе новое, доселе незнакомое чувство.

Она завидовала.

Завидовала всей душой, болезненно и жадно, словно изнутри к ней присосалась громадная пиявка, высасывая жизненные соки. Потрясённая, она начала потихоньку отступать, чтобы они не успели осознать её присутствие, но как назло услышала знакомый голос, в котором еле заметно шуршали снежинки:

— Анна Егоровна, подойдите, познакомимся.

Она подошла, и они познакомились. Аня безуспешно старалась затолкать внутрь свою лохматую и чёрную зависть, но клоки её всё равно торчали во все стороны, она страшно смущалась, краснела и мечтала испариться.

А они бурно радовались, то ли ничего не замечая, то ли веселясь её конфузу, пожимали ей руку, задавая целые тысячи вопросов «в тему» и «не в тему», и когда Надежда Анатольевна, как ловкий штурман, сумела направить весь этот сумбур в дом, помидорно-красная Аня осталась позади, чтобы отдышаться. Гравий успокаивающе похрустывал под ногами, которые сами несли её к ближайшей лавочке в тени большой сирени.

Она сидела, приложив к горящим щекам прохладные ладони, и усиленно наполняла лёгкие свежей вечерней прохладой, стараясь вытолкнуть из них горечь внезапной зависти и глупой обиды на свою одинокую жизнь.

Что это со мной?..

С каких это пор я стала таким злобным холодным спрутом? Какое мне дело до них?.. Но зрелище Филатова, прижимающего к себе вихрастого розовощёкого пацана, заполнило всё её сознание и подсознание и под-подсознание, и в левой стороне груди так болело, что приходилось тянуть и тянуть холодный воздух сумерек, чтобы хоть немного остудить горький горячий мрак внутри…

— Они вас не слишком помяли? — спросил Филатов, усаживаясь рядом. — Моя родня — это как гон африканских бегемотов. Забавное зрелище, но не безопасное.

Она так не ожидала его появления, что вскочила и выпалила прямо в его невозмутимое лицо:

— Боже, зачем вы меня сюда привезли!

Он холодно посмотрел на неё.

— Я делаю то, что считаю нужным. Я привёз вас работать, а не с семьёй знакомить.

Всё было с точностью до наоборот, но ей об этом знать не полагалось.

— Так позвольте мне остаться у себя, и я буду работать. Я бы никому не мешала… — горечь всё-таки выплеснулась наружу, и последние слова обожгли ей горло. Обожгло и глаза, она отвернулась и зажмурилась. Нет уж, слёз её он не дождётся.

Филатов вдруг увидел перед собой не человека, а какую-то скомканную тень. Он чуть не задохнулся от этой чужой боли, которая непостижимым образом навалилась и на него. Ему снова захотелось, как тогда, в машине, потрясти её за плечи и привести в чувство. Но вместо этого он сказал ещё холоднее:

— Я бы вас оставил. Но если я скажу об этом им, — кивок в сторону ярко освещённых окон, — они разорвут меня на части. А потом придут к вам наверх и дружно будут умолять присоединиться к ним. Такая у меня семья, — усмехнулся он, и в этой усмешке ей почудилась лёгкая гордость.

Ещё бы ими не гордиться!

Аня бы отдала всё на свете за такую семью.

— Пойдёмте, Анна Егоровна. Иначе они все сейчас набегут сюда.

— Да, конечно, — она привычно распрямила плечи и подняла голову, уже почти улыбаясь. — Извините меня.

Она храбрая, сильная и добрая, — яростно подумал Михаил. А я тупоголовый болван. Я её почти ненавижу за то, что она такая. Она должна быть как все. И она такая, как все. Это просто маска… я сдеру с неё эту лживую маску. Уже сегодня.

Уже перед самым входом Аня предприняла последнюю попытку облегчить свою участь:

— Михаил Иванович. Можно я хотя бы переодеваться не буду?..

Михаил Иванович посмотрел на неё так, что у неё снова встопорщились волосы сзади на шее.

— Это ваше право, Анна Егоровна. Но это очень сильно осложнит наши отношения, — и распахнул дверь, пропуская её вперёд.

Вот так. Пусть знает своё место, пигалица. Пусть думает, что он сатрап. Впрочем, она говорила тогда, что так не думает… Ну, теперь уж точно будет думать. Он улыбался и шутил направо и налево, а на душе у него было темно и горько, и с ухмылкой скалился дракон. А спиной он чувствовал внимательный и серьёзный материнский взгляд.