Глава 6.1

Аня держала в руках своё драгоценное платье и в сотый раз жалела о том, что всё это затеяла. Надо же было так разозлиться, чтобы даже подумать об этом!

Она бросила нервный взгляд на часы. Четверть девятого. В половину ей надо будет спуститься вниз к праздничному ужину. Боже, какая она всё-таки дура…

Может, плюнуть и надеть костюм?..

«Это очень сильно усложнит наши отношения».

Высокомерный надутый болван. Облезлый индюк. Гад ползучий.

Неожиданная, особенно в применении к Филатову метафора «гад ползучий» заставила её усмехнуться, и её мысли быстро перетекли совсем в иное русло.

Рождённый ползать летать не может. Вот и пусть ползает! Пусть у него челюсть от шока отвалится. У всех них…

Она подошла к зеркальной двери встроенного шкафа и внимательно посмотрела на своё отражение. И в душу пролилась желанная парящая тишина.

Пусть она будет самой красивой сегодня. Пусть энергия Любви и все светлые силы Вселенной помогут ей в этом. Аня ни на секунду не усомнилась, что они помогут. Она это заслужила!

Она переоделась и лукаво подмигнула волшебной красавице, смотрящей на неё из прохладного зазеркалья.

Ну, Филатов, держись!

Филатов стоял у подножья лестницы и нервничал, хотя к его губам намертво приклеилась добродушно-семейная улыбка. Неужели не придёт? Неужели придётся идти за ней, уговаривать, улещивать, а то и угрожать? Неужели он передавил, переиграл, потерял и без того зыбкий контроль над ней, и она теперь окончательно его возненавидела? Может, уже сейчас она покажет своё истинное лицо, искажённое гневом и злостью, и он вздохнёт, наконец, легко и свободно, поняв, что она такая же, как все?

А ещё ему до дрожи хотелось увидеть её в «экзотическом наряде». Может, получится тогда определить, красивая она или нет. Сколько он знал её, столько и пытался это понять, но безуспешно. Вот только зачем это ему, он и сам не понимал.

Поглощённый этими мыслями, он невидящими глазами смотрел на геометрический узор на ковре и прислушивался к отдалённым взрывам веселья в гостиной. И сильно вздрогнул, услышав рядом:

— Вы не меня ждёте, Михаил Иванович?

Он резко вскинул голову, словно испуганная лошадь, и остолбенел.

Он ожидал чего угодно, но не этого.

Это вообще была не она…

Это была Царевна-Лебедь из любимой детской сказки. Когда-то давно, ему ещё тридцати не было, он стоял в Третьяковке около знаменитого полотна Врубеля и исходил разочарованием и досадой, потому что Врубелевская Царевна-Лебедь показалась ему мрачной и холодной, даже какой-то синюшной. Тогда он посчитал, что ничего не смыслит в искусстве, и это на целый день испортило ему настроение.

Он всегда, с малых лет, представлял её другой. Даже пытался её рисовать, хотя отродясь рисовать не умел. И тогда же в детстве он твёрдо решил, что будет искать свою Царевну-Лебедь, где бы она ни была и женится только на ней. Он даже матери рассказал об этом, и потом, спустя много лет, он продолжал удивляться тому, что мать не только не пыталась отговорить его от этой затеи и объяснить ему, что это просто сказка, но наоборот, поддержала его и велела не отступать от своего желания. Даже когда он поступил в университет, она периодически напоминала ему о его зароке. Он фыркал и смеялся над её сентиментальностью, а мать только грустно качала головой.

Потом была Элен. По паспорту Алёна. В сопливом детстве — просто Ленка. Но когда папа стал начальником портовой таможни, она, соответственно, стала холодной красоткой Элен. Вроде Шерон Стоун в «Основном инстинкте». Даже ногу на ногу так же научилась закидывать. И курить длинную сигаретку. И шикарно подъезжать к университету в красной спортивной «Мазде». И вообще…

Теперь он понял, почему он так и не познакомил Ленку с мамой. Всё собирался, да так и не собрался. Да и Ленке было наплевать на его родню и на него самого, как потом выяснилось. Какая там Царевна — большая белая акула, вот кем была Ленка…

И вот, он, уже успев превратиться в прожжённого циника и сухаря, внезапно увидел эту самую Царевну. А до этого она, как оказалось, проводила всё время в облике серой утицы — секретарши. Это необыкновенное платье, вручную расшитое диковинными птицами и узорами, вдруг сделало её статной и строгой. Волосы пышной золотистой волной струились по плечам и спине. Ему немедленно захотелось приподнять их, почувствовать их драгоценную тяжесть и заодно проверить, блестит ли под ними месяц. Он был уверен, что месяц на месте. Её лоб, оказавшийся высоким и чистым, охватывала кружевная тесьма, в которой тускло мерцали небольшие жемчужины. Она смотрела на него ясными серыми глазами и в уголках её слегка тронутых блеском губ, пряталась чуть неуверенная улыбка.

Она была не просто красива. Только теперь Михаил в полной мере осознал, что такое настоящая красота. Сияющая, одухотворённая, трепетная…

Дивны и непредсказуемы пути Твои, Господи…

— Михаил Иванович, — позвала она его мягко, и он вдруг осознал, что стоит на лестнице ступенькой ниже и таращит на неё очумелые глаза.

Аня ликовала. В её голове во всю свою медь гремел и дудел свадебный мендельсоновский марш, и от этого было вдвойне веселей.

Филатов запустил в волосы руку, что случалось с ним лишь в минуты крайнего волнения или задумчивости, и это помогло ему прийти в себя.

— Ну, Анна Егоровна! — сказал он несколько сипло. — Сюрприз за сюрпризом…

— Я вас предупреждала, — Аня слегка приглушила свадебный марш, чтобы шеф ненароком не услышал. — Вы же не слушались.

Она улыбалась, глаза её сияли серебром, и он понял, что никого и никогда так в жизни не боялся, как эту непредсказуемую и ненормальную женщину. До одури и истерики. Бежать, бежать!

Он почему-то не побежал, а галантно предложил ей руку и сказал спокойно и приятно:

— Ну что ж, Анна Егоровна. Вы снова победили. Пойдёмте же, присоединимся к веселью.

— Надеюсь, мой наряд не слишком откровенен? — Ане было нестерпимо весело.

Филатов со смехом взмолился:

— О, Боже, перестаньте! Вы… прекрасны.

Он сказал это так… Так… Они шли рука об руку по коридору, а её сердце плавилось и растекалось раскалёнными каплями по всему телу, а в голове было восхитительно пусто и цветочно, как на летнем лугу. Я люблю тебя, Михаил Филатов, бормотали где-то в её теле отдалённые голоса, и она с удивлением и ужасом осознавала, что это голоса неисчислимых миллиардов клеток, из которых состоит её тело, и каждая из них упоённо и нежно шептала ему «люблю»…

Вот это я влипла, подумала Аня, и они вошли в гостиную.

В гостиной мгновенно воцарилось такое оглушительное молчание, что Филатов вдруг довольно ухмыльнулся, как сонный кот на солнышке.

Знай наших. Пусть теперь Генка попробует посмеяться над его вкусами в отношении женщин. Челюсть у Генки отвисла почти до самого пола, и Филатов возликовал.

Он подвёл её к праздничному столу и усадил. И тут все налетели и заговорили разом:

— Боже, красота-то какая!.. А можно потрогать?

— Ну, Мишка, ну удивил!..

— Анечка, как же вы хороши! Вот уж не ожидала!

— Нет, мам, ты посмотри, это же ручная работа! Это же славянская вышивка! Анна Егоровна, умоляю, где вы достали такую вещь?

Аня растеряно улыбалась, сбивчиво отвечая на комплименты и вопросы. Надежда Анатольевна поймала её умоляющий взгляд.

— Так, — сказала она негромко, но все невольно затихли и повернулись к ней. — Не смущайте человека. Ишь, налетели. А ты чего ухмыляешься? — рыкнула она на Михаила. — Зверя, что ли, на обозрение выставил?

— Да ладно, мам.

— Да вы не обращайте на меня внимания, — попросила Аня. Потом повернулась к Оксане и, краснея, улыбнулась. — С днём Рождения. Мне кажется, что вы — славная женщина, как и вся ваша семья. Вот, возьмите, пожалуйста, на память.

Она протянула безмерно удивлённой Оксане расшитую лентами и бисером маленькую подушечку.

— Она ароматическая. В ней измельчённая шишка кедра и смесь ароматных трав, — пояснила она.

Оксана понюхала и восхищённо улыбнулась.

— Какая прелесть! Ген, понюхай! Господи, а расшито-то как!

— Мам, дай мне! — требовательно заныл её румяный сын. Он схватил подушечку, понюхал и заявил:

— Травой пахнет. Как в лесу, когда мы на гору ездили, как её, мам?

— Облачную, сын. Когда ты запомнишь?

— Точно, Облачную! Дядь Миш, а это твоя невеста?