Глава 6.2

Аня вздрогнула и вцепилась в стул.

Михаил ничуть не смутился, остальные расхохотались.

— Нет, Макс, это Анна Егоровна, моя помощница по работе.

— Анна Егоровна, по всему видно, женщина разумная, — заржал Гена, хлопая себя по пухлым джинсовым коленям. — Ни одна женщина в своём уме не свяжется с этим гнусным типом, моим шурином!

— Гена, замолчи, — Оксана вдруг порывисто обняла слегка ошалевшую Аню. — Анечка, спасибо вам за чудесный подарок! А насчёт Мишки всё-таки подумайте: не так уж он и безнадёжен.

Аня с трудом нашла в себе силы ответить:

— Думаю, он вполне способен и сам о себе позаботиться.

Гена и Оксана дружно взвыли от хохота. Мать улыбнулась с грустинкой и закинула на плечо цветастое льняное полотенце. Михаил, очевидно, давно привык все их нападки пропускать мимо ушей и только грозно оскалил на них зубы.

— Садитесь, Анна Егоровна. В этом доме кто-нибудь собирается есть? — и он ловко выхватил вилкой из салатницы крепенький корнишон.

После шумного, весёлого, обильного ужина с громадным шоколадным тортом, сонно ноющий Максим с шумно зевающим папой отправились спать, а остальные накинули свитера и пледы и выползли на террасу подышать свежим воздухом. Ночной ветерок с моря тихо шептался с кронами деревьев. Размытые космы тёмных облаков изредка, словно дразнясь, показывали в своих прорехах мерцающие алмазы звёзд. Где-то близко размеренно и тяжко дышало ночное море. Аня, скромно притулившаяся рядом с большим керамическим вазоном, вдруг ощутила знакомое шевеление между лопаток. Крылья напоминали о себе. Она украдкой взглянула на Филатова, которому Оксана что-то нетерпеливо бубнила в ухо. Тёплый свет кованого светильника смягчал его строгий эльфийский профиль, и Ане вдруг сами собой вспомнились строки:

Кларнет пробит, труба помята,

Фагот, как старый посох стёрт,

На барабане швы разлезлись,

Но кларнетист красив, как чёрт.

Именно, что как чёрт, хоть и носит архангельское имя!

Какие там «Звенящие кедры»!

Она тяжело вздохнула. Очарование рассеялось, и крылья нетерпеливо забились. Улететь, улететь отсюда, скользнуть над чёрной спиной моря и растаять неслышно, улететь туда, где не больно, где родная земля и деревья, где строится маленький домик. Моё, только моё и никто и никогда. Не сможет ворваться, вмешаться, заставить, обидеть. Только друзья, только радость, только ты. Настоящий ты, пусть и невидимый.

Он спиной ощутил её вздох, её желание вырваться и медленно обернулся. Она забилась куда-то за вазу, глаза тревожно мерцали, разглядывая его, и смутно белело диковинное платье под накинутым на плечи клетчатым пледом. Он понял, что ещё секунда, и она извинится и уйдёт к себе, и он не увидит её до завтра, а завтра это будет его холодная секретарша Анна Егоровна в сером костюме. И что он будет тогда делать?

Надо её остановить. И узнать, наконец, её истинное лицо. Вряд ли представится ещё такая возможность.

— Всё было очень здорово, но я, пожалуй, пойду, — робко улыбнулась она, выходя из-за вазы.

Оксана уже почти возмутилась, но Михаил её опередил.

— Но вы же ещё нам не спели под гитару.

— Как это? — потрясённо воскликнула Оксана. — Вы ещё и поёте? О, пожалуйста, спойте, не вынуждайте меня спекулировать своим днём Рождения! Знаете, как я обожаю…

— Оксана.

— Мама, ну я же ничего плохого не предлагаю!

— Да ладно, мам. Я и сам не слышал, как она поёт, но знаю, что поёт! — и он улыбнулся ей довольно нагло.

Они все тут же начали препираться, а Аня никак не могла прийти в себя от шока. Что дальше? Он им всем объяснит, что она — дочь знаменитой Таниты? Что зовут её Анжелика Коробова? Что она ловко втирается к ним в доверие, надеясь заполучить его к себе в мужья?..

Да уж, рождённый ползать…

— Что бы вы хотели, чтобы я вам спела? — улыбнулась она Оксане. Оксана — наш человек, подумала Аня. Для неё и для мамы я и буду петь.

— Мишка, тащи гитару, — зашипела Оксана. — Пока Анна Егоровна не передумала!

Михаил ухмыльнулся Ане и вышел.

— Я всё люблю, всё! — воскликнула Оксана, обдавая Аню своим солнечным весельем. — Раньше Мишка пел, я ещё подростком была, — затараторила она, радуясь, — а потом бросил, после сволочи этой…

— Оксана!

— Мама, Ленка сволочь и есть, и ты это знаешь прекрасно, так что нечего…

— Оксана!

— Ладно, мам, я молчу. Только Мишке это не поможет. Я просто хотела, чтобы Анечка поняла, что он не виноват. Он вовсе не злой и не холодный, только вид делает.

— Я понимаю, — тихо сказала Аня. — Я догадывалась и раньше, что у него какая-то серьёзная психическая травма из-за несчастной любви.

Они уставились на неё, словно увидели впервые в жизни.

— Сильно заметно, да? — пробормотала, наконец, Оксана, а мама молча отвернулась к окну.

— Извините, — прошептала смущённо Аня. — Это вовсе не моё дело. У меня просто выработалась профессиональная привычка наблюдать за людьми…

В этот неловкий момент появился Филатов с зачехлённой гитарой. Оглядев мрачно молчащих женщин, он слегка удивился.

— У нас тут что, партийное заседание? Украден золотой фонд? — осведомился он, аккуратно доставая гитару и подавая её Ане.

Аня была рада, что можно заняться делом и даже прищёлкнула в восторге языком, взяв в руки щёгольскую, мерцавшую вишнёвым и золотым «Ямаху».

— Гитара — супер! — просто сказала она, и это разрядило обстановку.

— Ещё бы он на ней играл, — проворчала Оксана.

Она пела, а он пристально наблюдал за ней. Голос у неё был самый обыкновенный, никаких запредельных высот и обертонов. Ничего материнского, и это его отчасти успокоило, а отчасти разочаровало. Особой манеры исполнения он у неё тоже не обнаружил. Она пела просто и естественно, хотя совершенно не фальшивя и не сбиваясь в аккомпанементе. Он так увлёкся анализом её исполнения и так радовался, что ничего особенного нет в этом исполнении и ничего очаровывающего, что даже не слушал, что она поёт. Довольный, он бросил взгляд на мать и вдруг осознал, что та тихонько улыбается сама себе, подперев щёку ладонью, а чувствительная Оксана вовсю промокает слёзы платком. Филатов словно опомнился, стал слушать, но тут тонко отзвучал последний аккорд. Аня умолкла и улыбнулась.

— Такая старая и такая хорошая песня, — прочувствованно сказала Надежда Анатольевна. — Как жаль, что сейчас их совсем не услышишь.

— Я знаю много таких песен, — сказала Аня. — Можете даже заказывать.

В тихом желтоватом свете, в своём диковинном платье с вишнёвой гитарой на коленях, спокойная и улыбающаяся, она казалась ему вышедшей из сказки. Неужели сказка вот-вот закончится, и смешливая старушка закроет сейчас ставни и скажет «Вот и сказке конец»?

Оксана и мама заказывали и заказывали, сказка всё длилась, постепенно превращаясь в мучение. Его натянутые нервы тонко звенели, словно струны под её пальцами. Мать и сестра тоже подпали под её странные чары, и его последняя надежда сорваться с крючка таяла, как первый снег. Она пела все его и их любимые песни, иногда что-то вовсе незнакомое, но столь необычное и красивое, что душа его невольно вздрагивала и трепетала в водовороте чувств, образов и событий. Она даже не пела, а сказывала, заставляя видеть, чувствовать, переживать. Никто и никогда на его памяти так не пел. Так просто… так удивительно.

— Анечка, вы просто прелесть! — растроганно шептала Оксана. — Как бы вас почаще видеть? — жалобно спросила она.

— Вот Михаил пусть и привозит её к нам почаще, правда, сын? — мама с мягкой, самой лучшей своей улыбкой смотрела на него, и её морщинки тоже лучились и улыбались ему.

Нет, пора это прекратить.

Осталось последнее средство. Навязчивая идея, уже изгрызшая его мозг. Надо её разоблачить. Она сумела задурить мозги даже матери!

— Что с тобой, сын? — встревожилась мать, выйдя из уютного мира грёз и почувствовав его напряжение и боль.

— Ничего, мам. Просто уже совсем поздно.

— Тебе, что, не нравится? — искренне возмутилась Оксана и даже вскочила с кресла.

— Ксюта, перестань. Нравится. Правда её мать пела посильнее, — кивнул он в сторону Ани.

Аня вздрогнула так сильно, что они все это увидели. Свет в уютной гостиной вдруг будто стал ярким и резким, и в душе у неё тревожно тенькнуло. Всё-таки это случилось…

— Откуда ты знаешь её мать? — спросили мать и сестра в один изумлённый голос.

— Кто ж её не знает, — зло усмехнулся Михаил. — Блистательную Таниту, звезду российской эстрады, не сходившую с экранов и всех радиостанций.

— Ты сдурел, что ли, Миша? — слабым голосом забормотала Оксана. — Заработался совсем…

— Это правда, — вдруг резко произнесла Аня, и воцарилась такая тишина, что можно было расслышать шорох листвы за окном.

— Это правда, — повторила она, вставая, и кладя гитару на своё кресло. — Татьяна Коробова — моя мать, хотя я стараюсь никому об этом не говорить, — и она посмотрела Филатову в глаза твёрдо и холодно. — Но не потому, что стыжусь её, а потому, что не хочу жить в её тени. Я — это я. А мама… была очень хорошая.

Она замолчала, потому что в горле внезапно собрался тугой комок, мешавший даже дышать.

Раньше Аня не понимала, что такое «звенящая тишина». Теперь поняла: это когда тихо-тихо, так тихо, что слышно, как звенит в ушах…

Она улыбнулась им всем холодно и величественно, словно Снежная Королева и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.