Глава 7.1

На следующее утро, после бессонной и слёзной ночи, она с трудом заставила себя встать и дотащиться до ванной. Подставив сухое горячее лицо под толстую струю ледяной воды, почему-то отдающей тиной, она охнула, захлебнулась и резко выпрямилась. Откашлявшись, она долго смотрела в тёмное зеркало, силясь понять, кто эта женщина с прилипшими к щекам мокрыми прядями и глазами, горящими нездоровым огнём.

Кажется, она где-то что-то перегнула.

Прошлое опять до неё добралось, хотя — не имело никакого права.

Снова её попытались унизить и ударить по больному.

Что это значит?

Она с силой нажала на тюбик с пастой, и бледно-зелёная паста победоносно вырвалась наружу и шлёпнулась в раковину. Аня раздражённо швырнула следом и щётку. Только зануды и голливуды постоянно чистят зубы. Обойдёмся.

Нет лучшего средства привести в порядок воспалённые мозги, чем контрастный душ. Горячо — ах! Холодно — ух!

Себя надо любить, вот что это значит. А любить себя — это не значит целоваться с собой в зеркале. Скарлетт О’Хара никогда не принадлежала к числу Аниных женских идеалов.

Горячо — а-а-ах!..

Любить себя — всегда знать и полностью принимать своё истинное «Я». В любой ситуации, а не только в тех, где проявляется твоё лучшее. Если ты себе не нравишься, то пожалуйста — выбирай маску, но тогда будь готова не быть собой. Если ты готова не быть собой — учись естественно лицемерить, тонко льстить — уй! холодно! — унижения принимать покорно, когти и зубы пускать в ход своевременно.

Тогда — вот и твой кусок пирога. Только не забудь проверить его на наличие посторонних примесей…

Аня вывалилась из душевой кабинки — что за чудное приспособление — в облаке пара, розовая и успокоившаяся. От души растёрлась большим мохнатым полотенцем.

Не унижай и не обижай — но и себя не давай унижать и обижать. Не для этого ты пришла в этот Мир. Для совсем другого, неизмеримо более сложного и в то же время, очень простого и понятного.

Для того чтобы стать счастливой.

Было ещё рано, солнце только наполовину выпросталось из морских объятий. Это ничего, ты, Филатов, тоже наверняка всю ночь не спал. Сто пудов, так сейчас говорят? Скорее всего, даже пил что-нибудь в стиле Большого Босса. Благородный «Хеннеси» из пузатой бутылки, например.

Она натянула джинсы, футболку, любимый тёмно-вишнёвый свитер, расчесала волосы, немного подумала и не стала заплетать их. Сейчас она не секретарша.

А кто она?

Филатов смотрел, как она идёт к нему по длинному бетонному пирсу. Идёт решительно, почти по-мужски, легко и в то же время твёрдо, всей ступнёй. Встающее солнце подсвечивало золотом её прекрасные волосы. Орлеанская Дева перед штурмом. Вот-вот сорвётся «Иисусе!» с её невинных губ, и он, послушный, всхрапнёт, как разъярённый конь, и поднимет с натугой свой тяжеленный двуручный меч, и попрёт, попрёт на ненавистных длинномордых англичан…

— С добрым утром вас, Михаил, и с прекрасным наступающим днём, — сказала она ему и улыбнулась.

— Вот даже как… — пробурчал Михаил после долгой невежливой паузы. Он просто не знал, что сказать. Он просто не знал, что дальше делать. И к тому же страдал от изматывающей головной боли.

— Может, выберетесь хотя бы из шезлонга? — Аня почувствовала слабый, но, несомненно, коньячный аромат и усмехнулась. — Всё-таки дама перед вами стоит.

— Лучше вы заберитесь в соседний, — он помолчал и язвительно хмыкнул. — Анжелика.

— Ну-ну, не ёрничайте, — спокойно улыбнулась Аня. — Что, сильно болит?

— Сильно. Можете радоваться.

— Почему?

— Потому что из-за вас.

— Ага. Все ваши беды на свете — только из-за меня. Давайте-ка, я приведу вас в норму.

Она встала в изголовье его лежака. Он вдруг ощутил прикосновение её пальцев к своим волосам и от неожиданности вздрогнул, словно мышь, которую мягкой лапой тронула кошка.

— Не надо бояться. Расслабьтесь и доверьтесь мне. Я уберу вашу боль.

Как же это так? Он же вроде совсем её запугал и затиранил… Он её оскорбил вчера… да, глупо. Да, преднамеренно. Ей было больно, он увидел это. Она должна была, просто обязана была его возненавидеть! И вот, она вместо того, чтобы вцепиться в его опухшую физиономию, делает ему массаж… А он люто и безысходно ненавидит сам себя, потому что докатился до самых мелких пакостей, чтобы отвязаться от этой женщины!

Её тонкие тёплые пальцы проникли в спутанную шевелюру, и это оказалось столь невыносимо сладко, что он с трудом подавил стон. Пальцы растирали его кожу, покалывали её ноготками, тянули за волосы то настойчиво, то резко, и ему казалось, что его боль синими электрическими сполохами концентрировалась на их кончиках.

Потом она каким-то магическим образом стягивала боль с волос, что-то тихонько пришёптывала и стряхивала её с рук. Михаил всегда презирал шарлатанство, всякие пассы и пришёптывания, считая это всё уделом хитроватых деревенских старух и многочисленной армии их лопухов-клиентов. Но боль таяла, словно масло на солнышке, и стало так хорошо…

— Вы ещё и ведьма, — с издёвкой пробормотал он, изнемогая. Волосы льнули к её пальцам как живые.

Она мягко рассмеялась.

— Конечно, а как вы полагали? В каждой женщине есть немного ведьмы. Только мне больше нравится слово «ведунья».

— А есть разница? — вяло спросил он.

Она призадумалась. Море шелестело по-утреннему сонно. Боль покинула его, стыд тоже, осталась лишь усталая сонливость.

— Для вас — никакой, — наконец ответила она тихо.

Он повернул голову так, чтобы её видеть. В неярком осеннем свете она казалась ему отражением в спокойной воде.

— Вы знаете, Анжела, я, кажется, начинаю понимать эту самую разницу.

— Не называйте меня Анжелой. Я — Анна.

— Вам гораздо больше идёт имя Анжела, — он осторожно прикоснулся к вискам. Голова не зазвенела и не раскололась. — Спасибо. Это просто чудо, ваши руки. Может, вам стоит подрабатывать массажем? Большие деньги можно заработать… Мечту свою быстро воплотить…

Опять его понесло. Он закрыл глаза, чтобы не видеть её. Так лучше. И пусть попробует кто-нибудь сказать, что он — страус!

Аня вздохнула, придвинула к нему поближе ближайший шезлонг и села почти напротив.

— Я хотела с вами поговорить. Поэтому неофициальный тон, уж не сердитесь. Потом я снова стану вашей секретаршей.

Вот бы сгрести это чудо-секретаршу в охапку, подумал он, и лежать с ней вот так в шезлонге под пледом, наблюдая за поднимающимся в небо солнцем. Можно иногда переброситься словечком, можно неспешно целоваться… Утонуть в её нежности, вдыхать её удивительный аромат, похожий на летний, разомлевший в тайге ветерок…

Идиот. Вчера ты всё окончательно похоронил своими же руками.

Сестра с ним не разговаривает. Мать не улыбается. Вместо поддержки получилось полное изгнание. Конец света. Гитлер капут.

— Попросите отвезти вас домой и забыть о вашем существовании? — он хмуро улыбнулся, не сомневаясь в истинности своей догадки.

— Это было бы глупо, — сказала она, и от удивления он открыл глаза. Она смотрела на него насмешливо. Да-да, открыто-насмешливо!

— Послушайте, Михаил. Я много думала… обо всём этом. Всю ночь думала… и до этого тоже.

— О чём? — ядовито спросил Михаил.

— О том, — наконец в её голосе что-то задребезжало. — О наших с вами странных отношениях.

— Ну и что вы надумали?

— Мне кажется, я поняла причину вашего, мягко выражаясь, невежливого поведения.

Она ожидала взрыва негодования, или, по крайней мере, холодного начальственного гнева. Но он, казалось, забился ещё глубже в шезлонг, его руки под пледом неуверенно дёрнулись и сцепились вместе. Аня смотрела во все глаза. Он боялся её, в этом не было уже никаких сомнений! Вот это да! Эта холодная глыба — и вдруг простой человеческий страх! И перед кем? Перед собственной секретаршей!

— Ну, — буркнул он. — Я вас слушаю.