Глава 10.1

Стук сердца. Стук в дверь. Стук крови в ушах. Что стучит сильнее?

— Да, — сказала она чужим, охрипшим голосом.

— Пойдёмте, Ан…

Он сбился, не договорив, рука замерла на косяке двери. Она нерешительно и грустно улыбнулась ему.

— Да… — прошептал он, наконец. — О, горе мне, неверующему, сжалься надо мной, Аллах.

Аня подхватила ключи с прозрачного столика и подошла к нему.

— Ну и причём здесь Аллах? Вы знаете, что Аллах — это просто «Бог» по-арабски? Пойдём?

Филатов отлепился от косяка и собрался было запустить руку в волосы, но вовремя спохватился, вспомнив про укладку.

— Не знал. Хитро-то как — словно у нас Бог, а у них — какой-то Аллах. Да Аллах с ним, с Аллахом… Почему вы не одеваетесь так… вообще? — спросил он растерянно, когда они уже вышли и запирали свои двери.

— Как вы, несомненно, и сами уже догадались, — чтобы создать образ занудной и некрасивой секретарши.

— Зачем? Ну зачем же заниматься такими глупостями? — в его голосе послышалось явное знакомое раздражение.

— Так легче, — ответила Аня тихо. — Меньше проблем. Чтобы не было как с Фёдором Красновым.

Он внезапно остановился, схватил её за плечи, развернул к себе и встряхнул.

— Я тебе не Фёдор Краснов! — в ярости вскрикнул он.

— Да вы что себе позволяете, — вырвалась Аня из его рук и отскочила, оглядываясь по сторонам. К счастью, в коридоре никого не было. — Совсем с ума сошли?

Филатов судорожно втянул в себя воздух и недоверчиво взглянул на собственные руки, словно сам был поражён своей выходкой.

— Простите, — пробормотал он покаянно. — Простите, Анжела. Эти ваши превращения кого хочешь с толку собьют. Просто теперь вы выглядите как… как настоящая аристократка. Как леди.

— Да, именно так. Так и обращаются с настоящими леди, — съязвила Аня, потёрла плечи и направилась к лифту, словно забыв про Филатова. Ему пришлось её догонять, несолидно как! Совсем на него не похоже, на главу преуспевающей компании.

Но этот её облик, этот узкий чёрный галстук с серебряной булавкой, этот расшитый стразами и серебром чёрный жилет, из-под которого лёгкими волнами вырывался нежнейший шёлк пёстрой зелёно-розовой блузки, эта юбка в пол, красиво обрисовывавшая её ноги в движении — всё это было словно из другой Вселенной.

Он даже не мог понять, нравится ли ему она такой. Она словно отдалилась от него на тысячу километров, словно закуталась в невидимую паранджу холодных и неприветливых энергий, и губы её подрагивали в чуть заметном напряжении, словно ей приходилось предпринимать усилия, чтобы остаться такой. Его сердце вдруг почему-то сжалось, ему снова отчаянно захотелось накинуться на неё, распустить эти гордо уложенные волосы, стереть помаду и, главное, содрать дурацкий галстук, словно прочертивший своей глухой чернотой жирную и злую между ними черту.

Ах! Кто же ты такая, женщина, и как с тобой быть?..

Уже в лифте он осторожно спросил, тщательно контролируя себя.

— Почему вы так напряжены, Анжела? Ведь всё закончилось уже. Осталось только праздновать наш замечательный успех. Вы даже не представляете, сколько в нём вашей заслуги. Я бесконечно благодарен вам…

— Ну-ну, — усмехнулась Аня невесело. — Разливайтесь теперь соловьём, устилайте мне путь розовыми лепестками. Всё равно я вам не поверю.

— Когда это я вам льстил, а? — прищурился недовольно Филатов, но тут разъехались двери лифта, и они молча вышли на многолюдную площадку перед рестораном.

Но в этот раз, хотя Аня ощущала на себе гораздо больше удивлённых, недоумённых, восхищённых взглядов, в её душе не билось тугими струями торжество и ликование, не грохотал в ушах торжествующий Мендельсон. Скорее, наоборот, в ней царила глухая, очень напряжённая тишина; шум и блеск снаружи словно заглушались, не успев коснуться её кожи. Она шла, как в облаке, холодном, непроницаемом.

— Ну, Анна Егоровна!.. — это оглушённый, округливший глаза, как внезапно разбуженная сова, Васильандреич, — и это вы!?

Аня только мило улыбалась направо и налево, слегка наклоняя голову в ответ на приветствия и комплименты, рядом смеялся, шутил и отпускал ехидные шпильки по поводу неких гадких утят гендиректор, но Аню это ничуть не волновало и не смущало.

Она ощущала, как рядом с ней, трепещущая и живая, болезненно бьётся его душа, словно устремившись окутать её своим дрожащим сиянием, эфемерным свечением. Ей было бесконечно жаль эту одинокую, добрую и светлую душу, которую столь успешно игнорировали, скрывали, кутали в жёсткие панцири холодной гордости и ожесточения, которая столь редко взблёскивала в озерцах серых глаз.

Пойдём со мной, ласково сказала Аня этой светлой душе, и та вся затрепетала в нежности. Вздрогнуло и Анино сердце в ответ. Пойдём со мной, душа, в мой прекрасный мир! В моём мире есть будущее…

Правда, есть и трудности, но вдвоём их легче преодолеть, они лишь помогут вырасти и окрепнуть нашей Любви. В моём мире есть мечты, которые трепещут, как крылья просыпающихся птиц, есть искренность и чистота, есть Любовь, Радость и Истина, и весь этот огромный и прекрасный мир — для нас двоих…

Не могу, отвечала ей душа печально. Я не могу оставить его ум и тело. И я не могу пробиться к нему… слабеет без меня его усталое сердце. Он считает тебя своей слабостью, умопомрачением, он хочет отделаться от наваждения. Он наполняет меня — меня! страхом… Боится тебя, боится разбить свою жизнь — будто она у него есть!.. Будто ты — не главное, что с ним, с нами случилось!..

Филатов усадил её за столик в самом центре, на котором, как и везде, стояло два прибора, горели плавающие в стеклянных чашах ароматные свечи среди тропических цветов — её идея, и, кажется, одна из удачнейших!

Сам Филатов прошёл на маленькую сцену, где располагался небольшой оркестр и произнёс торжественную, несколько напыщенную речь, впрочем, как и полагается в таких случаях. Аплодисменты, хлопанье пробок, шумные возгласы завершили её, словно пенистая волна с шипением набежала на песчаный берег. Он упомянул несколько имён, кажется, её тоже. Аня улыбнулась и кивнула в ответ на несколько адресованных ей улыбок.

И вдруг она радостно засмеялась, увидев, как с другого конца зала ей машет и показывает поднятый вверх большой палец белокурый и богемный Ромка, чья рука вольготно расположилась на талии Ирины Пустоваловой, самой красивой переводчицы «Транс-Инвеста». На мгновение Аня снова ощутила себя собой, живой и радостной, и будь у неё сейчас возможность, она бы на чём угодно, хоть на метле, удрала бы в своё поселение, прихватив Ромку.

Было у неё предчувствие, что её обожаемой Ирке он бы понравился, а там — кто знает… Слишком многие вот так, вроде бы случайно, подпадали под очарование их небольшого, но милого родового поселения, и оставались потом насовсем.

Она даже хихикнула, представив Ромку в роли заправского «помещика». Газетку свою заведём, пару передачек, глядишь, накропаем… Она снова хихикнула в кулак, и в этот момент напротив уселся Филатов. Проследил за направлением её взгляда, и глаза его заметно похолодели. Бросил сухо:

— А, вам тоже по вкусу наш гламурный Ромочка… — и залпом осушил свой бокал.

— Да, он весьма обаятелен, — не без злорадства подтвердила Аня, и с обычным аппетитом принялась за угощение, принесённое экзотически красивой китаянкой в национальной одежде. Ничто не могло потревожить её аппетит, и Филатов не мог не отметить, что эта её вкусная манера есть нисколько не портит её нынешнего аристократического обличия.

И ему стало чуть легче… всё-таки это была она, та Анжела, к которой он успел так намертво прирасти сердцем, что оторвать её теперь опасно для жизни…

Оркестр то играл что-то этническое, с вплетением каких-то томных китайских ритмов, то переходил на сугубо европейские мелодии; в мерцании масляных ламп и ароматах благовоний кружились пары, народ, казалось, был всецело доволен. Аня удовлетворённо прикрыла глаза. Вот и ладно, подумала она расслабленно, значит, я всё сделала, как надо… а по приезду Филатов обещал отпуск на недельку, а там и Новый год на носу…

— Потанцуем? — неожиданно предложил Филатов, и она словно очнулась.

— Хотите окончательно потопить мою репутацию? — спросила она, и в глазах её, ставших вдруг глубокими и тёмными, как омут в старой реке, Михаил увидел дрожащий отблеск пламени свечей.

— К лешему вашу репутацию, — ответил он, накрывая её ладонь своей. — Она уже давно потоплена, как «Титаник».

— Да уж, вы — матёрый айсберг, — снова развеселилась Аня. — Даже не стыдно из-за вас потонуть.