Глава 10.3

Аня отчаянно покраснела. Какое счастье, что тьма кругом… Пускай сойдём мы в мрачный дол, где ночь кругом, где тьма кругом… Ах, собственно, при чём тут Бёрнс? Что, ей нельзя зарядкой на своём балконе заниматься?

— Я…, - забормотала она неловко, — Спасибо, Михаил Иванович, но мне пора спать ложиться… я…

— Что-то не похоже было, что вы собирались ложиться спать. Был бы здесь бассейн, вы бы наверняка ещё и поплавали на сон грядущий. И пару мячей в кольцо…

Она сделала жалкую попытку разозлиться:

— Если вы не перестанете надо мной издеваться, я и в самом деле к вам приду, и вы ещё очень пожалеете об этом. Так что спокойной ночи, Михаил Иванович.

И вдруг осознала, что стоит, прислонившись к застеклённой стене, прямая как палка, и трясётся мелкой дрожью.

— Анжела… — произнёс он с такой затаённой тоской, что сердце у неё вдруг оборвалось и повисло на какой-то жалкой ниточке. — Я прошу тебя, иди ко мне. Пожалуйста…

— Нет, — пробормотала она, приложив холодные ладони к горячим щекам и тихонько сползая по стене на пол.

— Почему? — спросил его голос печально и тихо. Обречённо.

— Потому, — ответила она так же обречённо.

Они замолчали, и был только шелест листьев, запах моря с привкусом смога и мерцание огней. И пустота. И боль. Два одиночества, две пустоты. Две изломанных, недоверчивых судьбы. Два упрямца, два гордеца. Два очень уставших зверя.

— Ты переоделась? — вдруг спросил он совсем невпопад.

Она усмехнулась в темноту.

— Вообще-то, зарядку лучше всего делать в длинной юбке и на каблуках.

Она машинально сорвала с куста лист и растёрла его в пальцах. Запах был так себе, приторно-горький, но она всё равно упрямо нюхала и мяла лист в пальцах. Он уже в кашицу превратился, когда она, наконец, отбросила его, встала и повернулась, чтобы идти к себе.

И оказалась прямо в объятиях Филатова.

Он секунду смотрел в её неподвижные, испуганные тёмные глаза, а потом медленно наклонил голову и осторожно, бережно коснулся губами её губ. Это было такое лёгкое касание, что оно почти не ощущалось кожей, но та последняя ниточка, на которой ещё трепыхалось Анино сердце, оборвалась, и сердце предательски рухнуло куда-то вниз, и его уже не найти, и ничего уже не поправить…

Словно конь через тёмную мокрую чащу продиралось её сознание через водоворот чувств, эмоций, ощущений, рваных клочьев и осколков бытия, сквозь пелену непонятного, пульсирующего в такт толчкам её крови света, и это было так невыносимо, что она вскрикнула и увидела перед собой его почерневшие глаза.

Он прижимал её к себе и к стеклянной стене, и горячие руки блуждали у неё под футболкой, оставляя на коже ожоги. А её собственные руки уже давно бродили по его волосам и шее, забираясь под распахнутую рубашку… Губы распухли, как переспевшие, готовые вот-вот лопнуть вишни, а всё тело дышало жаром, будто его натёрли наждаком. Но они всё никак не могли перестать целоваться и прижиматься друг к другу и даже кусаться.

Докатились, промелькнула отчаянная мысль, но его жаркие губы оказались у неё за ухом, и опять всё померкло, и снова запульсировал странный свет…

Второй раз она очухалась уже на полу, оттого, что в её несчастной голове промелькнул какой-то мощный, похожий на вспышку молнии разряд. Очевидно, рушась в страсти на пол, она хорошенько приложилась головой.

Футболки на ней уже не было, и это окончательно её отрезвило.

Она резво потянулась за футболкой, и вслед за ней Филатов тоже выпал из небытия и приподнялся на локтях, молча глядя ей в глаза. Он не попытался ей помешать и даже сам отстранился.

Какое-то время они просто сидели на полу, не глядя друг на друга, и тяжело дышали. Неловкость и стыд ледяными колючками впивались в Анину кожу. Затылок саднило. Она не выдержала и потёрла ушибленное место. Филатов взглянул на неё искоса.

— Сильно ушиблась? — спросил он так буднично, словно предлагал ей чашку кофе.

— Прилично, — хмыкнула Аня. — Будешь извиняться?

— Тебе очень надо? — он вдруг улыбнулся, и эта улыбка начала переходить в тихий смех.

Она тоже нервно рассмеялась.

— Ну, вообще-то я сама виновата. Да и хорошо, что стукнулась, а то… ну…

— А то переспали бы, — язвительно закончил за неё Филатов. — Стыд-то какой, Господи прости. Нашей пуританочке было бы не пережить.

Она посмотрела на него осторожно, но внимательно. Он, пытаясь сохранить остатки гордости, избрал любимую тактику — уязвить её посильнее, но Аня остро почувствовала его скрытую боль и стыд, и неумение защититься.

И она бесстрашно подобралась к нему, обняла его лицо ладонями и поцеловала с бесконечной нежностью. Его недоверчивые глаза расширились от изумления. Она улыбнулась ему и молча отодвинулась.

Он совсем как ребёнок, мелькнула у неё мысль. Одинокий, заброшенный, недоверчивый. А всё туда же — корчит из себя ну, пусть не Наполеона… ну, скорее, этакого одинокого волка, неприступную скалу. Бедные мужчины… бедные женщины… приросшие маски, чужие мысли, иллюзорные образы. Страх, ложь, претензии. Страдания, измены, равнодушие. Тысячи лет уже тянется эта мутотень.

Кто — то же должен это всё прекратить.

Ведь он явно не собирается говорить ей о любви. Он собирается… собирался сделать её своей любовницей. И даже не для того, чтобы развлечься и получить максимум удовольствия. Это было бы не слишком красиво, но, в общем по-человечески понятно…

Но нет же, он просто боится по-настоящему её полюбить. По-настоящему разделить с ней жизнь и Мечту. Проще втянуть её в привычные пошлые, но такие удобные постельно-денежные рамки, никаких там обязанностей-ответственнностей. И всё пройдёт. Ну, ещё бы не прошло! На месте энергии Любви Аня вообще бы не стала и возиться.

Но Любовь уходит только тогда, когда уже нет сил терпеть пошлость и ничтожество. Когда двое, когда-то летевшие навстречу друг другу и сиявшие тысячами звёзд, вдруг начинают щерить пасти, полные острых и кривых зубов. Когда они даже детей собственных отдают на растерзание хищникам, кружащим вокруг. Да что там говорить…

Кто-то должен всё это прекратить. Кто-то?

Кто?

Аня не спеша встала, распрямилась и непроизвольно шевельнула лопатками. Слегка помятые крылья орлиного цвета напомнили о себе. Напомнили о том, Кто Она Есть.

Михаил тоже поднялся, не сводя с неё хмурого, холодного взгляда.

— Ну, вот что, — сказала Аня твёрдо и с некоторым вызовом. — Давай начистоту. Чего ты от меня хочешь?

Он усмехнулся, с трудом растягивая занемевшие, непослушные губы.

— Ты ведь девочка умная, сама понимаешь, — он вскинулся и запустил руку в волосы, словно накручивая себя, как солдат-новобранец перед наступлением. — Мы люди взрослые и самостоятельные. Мы… нас тянет друг к другу, этого ты отрицать не станешь. Мне нравится твоя искренность… вот тебе моя. Я предлагаю… отношения. Да, отношения! — огрызнулся он в ответ на её спокойную, ироничную усмешку. У него вдруг отчаянно защемило сердце, но вместо того, чтобы остановиться, он продолжил ещё циничнее. — Женитьбу не предлагаю, я не Фёдор Краснов. Но предлагаю… сколько захочешь и чего захочешь. Это честно. Воплотишь свою мечту… в считанные дни.

— Вопрос можно… уточняющий? — спросила Аня, больше всего боясь, что острый, жгучий комок, застрявший где-то в носу, прорвётся к её глазам, и она расплачется в самые небеса, испещрённые перчинками звёзд.

— Да? — он вдруг обнаружил, что его руки стиснуты в кулаки, попробовал разжать пальцы, но не смог. — Да, спрашивай же…

— Ты тогда говорил… когда на работу меня принимал…

— Говорил, — поднял он голову. — Не считается. Я сам тебе это предложил. Я… не представляю на твоём месте кого-то другого. Даже… даже когда у… нас всё кончится. Можешь не переживать. Ты незаменима.

— Спа… спасибо, — выдохнула Аня. — Вот уж комплимент так комплимент. И гарантии, опять же… Но, прости, Михаил, это всё не для меня.

Он одним тяжёлым движением качнулся к ней и сдавил её плечи.

— Знаешь что, — зарычал он, как лютый, готовый сожрать её зверь, — я ещё никому не предлагал вот таких… условий. Чего ты выпендриваешься? Небось, твоя матушка столько не ломалась…

От острого удара в челюсть в его голове вспыхнула сотня разноцветных молний, он отшатнулся и словно вынырнул на поверхность ледяного, бушующего моря.

Воздух обжёг ему лёгкие, глаза не сразу выхватили из полумрака силуэт женщины, стоявшей напротив и потиравшей костяшки пальцев. С удивлением и беспощадным стыдом он вдруг осознал, что ему не только не хочется прыгнуть на неё и наглядно продемонстрировать, кто тут сильнее и главнее, но почему-то остро, неизбывно тянет уткнуться лицом в её колени и заплакать. Чтобы она погладила его по волосам, поцеловала нежно, как всего несколько минут назад, и сказала, что всё будет хорошо…

И всё вправду станет хорошо… Навсегда.

— Знаешь, Михаил, — печально сказала Аня. — Ты зарвался. Я ведь не из тех тщедушных созданий, которые тяжелее бутерброда в жизни ничего не держали… Есть вещи в жизни, которые говорить нельзя. Ни при каких обстоятельствах, — она вздохнула, и он, содрогнувшись, увидел, как её щёки расчертили мерцающие дорожки слёз. — Уходи.

— Прости меня, — выдохнул он и почти выбежал из её номера.

Почти весь остаток ночи он провёл, скорчившись под дверью между их комнатами, болезненно вздрагивая, когда она всхлипывала особенно сильно, и никакие подушки не могли заглушить разрывавших ему сердце рыданий. Но он так и не смог войти, обнять её, прижать к себе изо всех сил и отдать ей себя навсегда…

Первым чартерным рейсом он улетел из Гонконга.