Глава 11.1

Навстречу ей летел колкий снег, ветер целыми пригоршнями бросал его в лицо, и она никак не могла к этому привыкнуть. Казалось, она всё ещё чувствует тёплый аромат тропических цветов, и ноздри нервно вздрагивали от холода.

Климат почему-то не собирался теплеть, вопреки всем громким заявлениям и мрачным прогнозам. А ведь можно и потеплеть, ну хоть самую малость. Вся Россия бы только радовалась, а в поместьях можно было бы выращивать черешню и персики…

Аня спрыгнула с крыльца, игнорируя ступеньки, и рысцой подбежала к поленнице. Свежеколотые дрова пахли сладко и холодно, она аккуратно и ловко набросала их на согнутую руку и уже медленно вернулась назад.

В домике было тепло и благостно, золотилась валяющаяся кругом стружка, пахло смолой и свежеструганным деревом. Аня свалила дрова возле печки-булерьяна и отряхнула куртку. Рубанок продолжал визжать, и тарахтел за окном генератор.

Юрка методично и деловито строгал доски для пола. Сашка сидел в углу на мешке с опилками, вытянув длинные ноги, и лениво пощипывал струны старенькой, бывалой гитары, которую из-за свирепого визга рубанка всё равно было не слышно.

Ну, всё правильно, рабочие работают, менестрели менестрелят. Аню это даже уже не раздражало. Юрку тоже, Юрка вообще слишком добродушен, чтобы обращать внимание на такие мелочи.

Она прошла в кухонный отсек дома, налила воды в большой эмалированный чайник и плюхнула его на плиту, зажгла под ним газ. Достала из сумки, привезённой из города, укутанную кастрюльку с ещё тёплыми оладьями, баночку купленной в Алексеевке домашней сметаны и кулёк с шоколадными конфетами. Сметана и конфеты были куплены уже на занятые у Нинки деньги.

Не то, чтобы Аню это сильно волновало. Не то, чтобы её одолело «биовыживательное» беспокойство. Не впервой деньги приходилось занимать.

Но что-то надо было со всем этим делать.

Прошла почти неделя после того, как самолёт из Гонконга приземлился в стылом и промозглом владивостокском декабре. Почти неделю Аня не могла себя заставить прийти на работу. Работа тоже почему-то молчала, и это молчание тяжким грузом давило на плечи.

Она просыпалась по утрам в одно и то же привычное время и машинально начинала собираться, но ни разу не смогла, даже полностью собравшись, выйти хотя бы в подъезд. Сидела с сумкой на коленях около входной двери, пустым взглядом уставившись в пол.

Спустя какое-то время так же молча раздевалась и тащилась в кухню. Попив пустого чая, шла в комнату, ложилась на кровать под плед и лежала так, не двигаясь, почти до вечера.

Следующий день приносил всё ту же монотонную обречённость.

Она не могла снова просто так прийти и увидеть его, как ни в чём не бывало, сидящего в кабинете. Не могла, привычно улыбнувшись, поздороваться и уловить довольную искорку в его глазах. Не могла снова сесть за его стол и начать вместе с ним очередной мозговой штурм. Не могла даже просто подойти к зданию «Транс-Инвеста» и увидеть его машину на начальственной стоянке.

Не могла, и всё тут.

Он, очевидно, тоже.

Вот всё и кончилось.

Пришли выходные, и она, кое-как собравшись в кучу, нажарила оладий и поехала в поселение.

Но даже потихоньку идущая своим чередом стройка на поместье не смогла заполнить дыру, образовавшуюся на месте бывшего Аниного сердца. Не было боли, не было отчаяния, не было даже тоски. Была просто дырка. В эту дырку уходили все Анины эмоции и мысли, словно мелкие монетки проваливались сквозь худой карман.

Но в поместье были живые люди с живыми эмоциями, и она решила заменить ими собственную жизнь. Нельзя расклеиваться. Нельзя съезжать со своей линии жизни, и она зацепилась за то, что в её жизни было постоянным, неизменным. За Ирку, Сашку, Юрку, за запах дерева и золотистый домик. За старую дубраву на окраине поместья, за свою уютную квартирку в городе с жёлтым попугаем в клетке.

Всё это по-прежнему было, существовало, стояло, крутилось и вертелось. Не было только её самой… не тянуло больше в лопатках знакомым и таким родным ощущением.

Не было больше крыльев. Ни орлиного цвета, ни вообще никаких…

В дверь глухо стукнули несколько раз. Аня вздрогнула и вынырнула из невесёлых раздумий.

— Входи, Ира!

Ирка не вошла, а, как обычно, если присутствовал Сашка, впорхнула. Неземное существо: волнистые волосы из-под вязаной шапочки, пушистый полосатый шарф чуть не до пола, расшитые бисером и цветными ленточками аккуратные валеночки (всё сама, сама!) и сияющие восторженно и чуть даже глуповато зелёные глаза.

— Привет, народ! — завопила она, пытаясь перекрыть визг рубанка, и замахала каким-то свёртком. — Как насчёт пирогов с капустой и картошкой? Только с пылу, с жару!

Рубанок взвыл напоследок особенно протяжно и затих.

— Пироги — это супер! — воскликнул Сашка, резво поднимаясь с мешка, и Аня невольно поморщилась. Певцы почему-то всегда отличаются отменным аппетитом при пониженной трудоспособности. Впрочем, Ирка всегда горячо с ней на эту тему спорила. Нинка, если участвовала, смеялась над ними обеими.

— Да, поесть бы не мешало, — худой долговязый Юрка вытянулся в струнку, сладко хрустнув натруженными косточками.

Они ели, весело болтали и смеялись. Потом, отдуваясь, прихлёбывали ароматный земляничный чай и обсуждали предстоящий праздник Солнцеворота и Новый год. Но Ане казалось странным и нереальным всё происходящее, и весёлая трескотня друзей гулко отдавалась в ушах, словно они все находились под водой.

Праздники были чем-то вроде Аниного хобби. Её организационные способности и изобретательность создавали в её воображении настоящие феерии, и, хотя по её мнению, реальное действо всегда не вытягивало и на десятую часть того, что она крутила в голове, все участники обычно пищали от восторга.

Самодельные духи, праздники и игра в «деловую женщину». Три её главных в жизни увлечения.

Всё это казалось сейчас болезненно — глупым.

— К нам приедет журналист-телевизионщик, — вдруг услышала она собственный спокойный голос.

Воцарилась тишина. Все смотрели на неё так, словно она вдруг отрастила на голове ещё пару ушей.

— Ты думаешь… мы готовы… к таким вещам? — тихо спросила Ира, наконец, сосредоточенно водя по скатерти кончиком ложечки.

— Так, стоп. Во-первых, это мой… приятель. Его зовут Роман.

У Сашки заметно округлились глаза.

— Во-вторых, — всё так же спокойно продолжила Аня, — Если народ не захочет, передачи не будет.

— Передачи? — окончательно изумился Юрка. — Всё так запущено?

— Ага, боитесь, — хмыкнула Аня. — Я так и знала. Впрочем, в-третьих, у нас просто будет хорошо смонтированная запись. Для себя. Да если не хотите, и этого не будет. Просто приедет человек на праздник посмотреть… Хороший человек.

— Мы не боимся, — усмехнулся Саша. — Просто телевидение — это телевидение. А приятель с телевидения — это… хм… — он слегка смутился и замолчал.

— Змея на груди, — сладко улыбнулась Аня, стараясь справиться с подступающим раздражением.

— Да ладно вам, — сердито сказал Юрка, свернул оладью и макнул её в мёд. — Может, оно и к лучшему. Столько всего уже можно показать. Участков ещё много. Люди нужны. А праздники у нас, — он блеснул глазами в Анину сторону, — классные.

— Это смотря как показать, — осторожно сказала Ира. — Вообще-то Саша может быть и прав…

Вообще-то Аня их понимала. Вспомнилось собственное злословие там, в Гонконге, и Ромкины обиженные глаза. Но всё равно, эта вынужденная осторожность в общении с журналистами, которой она и сама благоразумно придерживалась, задевала за живое.

Люди, создающие прекрасные поместья, умные, общительные, образованные люди по какому-то странному капризу судьбы стали чужими в обществе, откуда происходили сами. Былой энтузиазм, восторженность и готовность всему миру кричать о том, что они создают своё Родовое поселение, воплощают в жизнь прекрасную национальную идею, постепенно сменились настороженностью и молчаливостью в общении с людьми не своего круга. «Про вас не скажешь, что вы — сектантка» или как он там, на пирсе, сказал…

Аня поёжилась, вспомнив. Уж он-то, из всех, мог бы подумать, прежде чем говорить такое!

Где он сейчас, Филатов?