Глава 11.3

Аня замерла. Она почти не сомневалась, что это опять звонит Филатов. Зам трубку брать не велел, справедливо опасаясь начальственного гнева в случае обнаружения драгоценного личного секретаря в чужом стойле.

Ещё чуть-чуть, и Филатов, несомненно, перезвонит заму на мобильник.

Ну, уж дудки! Она отшвырнула остатки сомнений и сорвала с аппарата трубку.

— Вот ещё что, Василий… — услышала она знакомое, раздраженное и холодное… и такое родное бурчание. — Если позвонят из мэрии и потребуют согласования, сам не езди, отправь Семёнова, и скажи ему сейчас же, чтобы продумал вариант отката, скорее всего до Нового года всё равно не успеем… Ты всё понял?

— Да, Михаил Иванович, — чуть дрогнувшим голосом ответила Аня. — Василий Андреевич ненадолго отлучился, но я всё Семёнову сама передам. И ещё по поводу экспертной оценки «Вагриуса» у меня есть одна мысль, но её нужно обсудить с вами, желательно в ближайшие пару дней, потому что мы катастрофически не успеваем до закрытия годовых отчётов, а фирма кажется мне… подозрительной… надо успеть. Извините, что я влезаю со своими предложениями, но из-за гриппа у нас тут всё кувырком…

Она тараторила, чётко осознавая, что молчание с той стороны было потрясённым и вполне могло содержать в себе потенциальную угрозу. Но за то, чтобы слышать его голос в трубке, она готова была даже позволить, чтобы этим голосом на неё наорали.

Она не могла видеть, как Филатов, до этого раздражённо меривший шагами расстояние между стрельчатыми окнами лобби-бара в своей гостинице, замер на полушаге, как подстреленный, и медленно опустился в кожаное кресло.

Когда она замолчала, не в силах дальше продолжать, и пауза в их разговоре стала просто неприлично долгой, он попытался что-то сказать, но горло село и выдало только какой-то жалкий хрип.

Аня уже приготовилась мысленно к небесной каре вкупе с величайшим начальственным гневом. Его следующая фраза должна была упасть как карающий меч: «И что это вы делаете в кабинете моего зама, Анна Егоровна?»

— Э… — наконец-то проклятое горло хоть чуточку прочистилось. — И когда мой ненаглядный зам успел вас к себе переманить?

Ни капли гнева, одна растерянность, с удовлетворением отметила Аня. Во, дела!

Она счастливо рассмеялась, и на том конце провода опять послышался какой-то сдавленный звук.

Филатов, как зачарованный, слушал её смех, и ему казалось, что он опять на море, на пирсе, под пледом, а перед ним стоит солнцеликая Жанна д’Арк и смеётся ему в лицо. Всемилостивый Аллах…

— Я просто согласилась ему помочь, потому что вас всё равно нету, Михаил Иванович. Только вы ему не говорите, что я с вами разговаривала, он мне настрого запретил…

На московском конце что-то невнятно, но довольно угрожающе забормотало, и Аня даже расслышала что-то об отрывании чьих-то наглых голов по приезде.

— Всё равно не надо, Михаил Иванович, а то он будет смотреть на меня тоскливым загнанным взглядом, а вашего приезда будет бояться ещё больше, чем сейчас, хотя это кажется невозможным. Так что насчёт обсудить ситуацию с «Вагриусом»?

И Филатов вдруг заговорил быстро и взволнованно, но не слишком хорошо осознавая, что вообще несёт:

— А… вы, часом, не соскучились по Москве, Анна Егоровна? Можем всё обсудить лично, и заодно вы покажете мне город, вы же наверняка знаете о нём больше меня. А если вам не слишком приятны московские воспоминания — слетаем в Питер, хоть декабрь — не лучшее время для Питера, но всё же это самый красивый на свете город. Вы любите Петербург?

Аня, до этого вальяжно стоявшая, облокотившись на монументальный стол Васильандреича, почувствовала противную слабость в ногах и была вынуждена на этот стол неприлично сесть.

Опять Филатову удалось ловко выбить почву у неё из-под ног, хотя ещё секунду назад он пребывал в такой растерянности, что не мог связать двух слов. Вот непостижимый тип!

— Алё, — уже весело осведомились на том конце, — Анна Егоровна! Так заказывать вам билет? Тут ещё утро, к вечеру вы прилетите. А то я задолжал вам кучу прогулок ещё с Гонконга…

Вот было бы здорово бродить с ней по паркам Москвы и набережным Петербурга, смотреть спектакли в Большом или Мариинском — ну, там, всё, что положено чайникам-туристам; Эрмитажи, Пушкинские музеи и прочие Третьяковки…

Может, она оттает настолько, что можно будет взять её под руку и иногда словно бы невзначай коснуться щеки или волос… вдохнуть её чарующий таёжный аромат и где-нибудь в исторически-романтической обстановке сорвать нежный поцелуй…

И она так живо представила, как он обнимает её, замёрзшую, на стылом берегу Невы, а напротив торжественно и мрачновато сияют шпили Петропавловской крепости. Или как они весело и беззаботно подтрунивают друг над другом за чашкой кофе в уютной кофейне на Тверской, где её мать всегда заказывала одни и те же пушисто-воздушные эклеры.

Или ещё вот они, слоняются по бесконечным переходам Гостиного двора, и он упрямо тащит её в ювелирный салон, чтобы купить ей… простое золотое кольцо.

Тьфу ты, вот напасть! Теперь она стоит с прижатой к уху трубкой, отчаянно пытаясь проморгать замутившиеся глаза, и не может связать двух самых элементарных слов…

— Анна Егоровна… — забеспокоился вдруг её начальник, очевидно, неправильно истолковав молчание. — Вы… ты… ничего подобного… тому инциденту… Мне до сих пор горько и стыдно, — вдруг признался он, осмелившись облечь в слова то, что мучило и гнало его прочь от неё. — Мне хочется что-то сделать для тебя, что-то такое… сказочное, волшебное, чтобы ты… простила меня. Чтобы мы… чтобы ты снова… чтобы мы… остались друзьями… и партнёрами. Анжела, — голос его сошёл на шёпот, и она едва слышала, ничего не видя за мороком слёз, щипавших глаза, — я так рад, что ты вернулась… Я боялся, что… Я… ты вернулась, и это главное. Могу я заказать тебе… вам, Анна Егоровна, билет до Москвы?

Она молчала.

Филатов вдруг осознал, что стоит у высокого окна, прижавшись к стеклу горячим лбом, и что бармен за стойкой искоса посматривает на него, протирая хрустальные рюмки. Он отлепился от стекла, ощущая колкую неловкость, и вернулся в кресло.

Он был так близок к тому, чтобы вывалить на неё всё свои опоздавшие признания, всё, что диким звоном отдавалось в пустой издёрганной душе, в которую вдруг снова хлынул живительный поток надежды и мечты, что удержался лишь отчаянным усилием.

Не по телефону же…

Не сейчас же… и не так.

Эти сумбурные речи могут только ещё больше напугать и отдалить… От желания быть с ней рядом в тугой узел скручивались внутренности. Если она откажется, — он был почти уверен, что откажется… за сколько дней можно закончить то, что начато? Три, минимум, три… максимум неделя. Какой кошмарный срок — учитывая, что теперь у него есть надежда.

У него снова есть жизнь.

— Анна Егоровна, — осторожно позвал он. — Вы меня слышите?

— Да, Михаил Иванович, — отозвалась она тихо. — Просто не знаю, что сказать. Я… у меня свои обязательства… помимо работы. Меня… не поймут.

— Хорошо, я понимаю, не объясняйте ничего, — в его голосе была самая настоящая ласка, от которой встопорщились волоски сзади на шее. — Я сам скоро прилечу, — и он вдруг рассмеялся, как мальчишка, — я бы телепортировался, если б тут поблизости был телепорт! Но, боюсь, дня три-четыре ещё проваландаюсь. Я прилечу и… Я прилечу, — оборвал он сам себя, поняв, что дальше разговаривать не сможет. — До встречи, Анна Егоровна. И не смейте делать работу за Васильандреича. До встречи…

Слово «любимая» застряло, не дойдя до губ, и Филатов ослабевшим пальцем нажал «отбой».

О, всемилостивейший Аллах…