Глава 12.1

— Притормаживай, — сказала Аня. — Скоро поворот.

Старенький Ромкин «Субарик» летел как ветер. Они свернули в вихре снежной пыли, и машина бодро понеслась дальше, в сторону далёких ещё сельских крыш. В голубом, белёсом от мороза небе картинно рисовались белые столбы дыма.

— Снега нынче, — заметил Ромка, щурясь на слепящие сугробы. — Во Владе и не поймёшь, только грязи больше становится.

— Ты ездишь сейчас в Тигровое?

— Нет. — Ромка нахмурился. Черты его шалопайского лица стали резкими, Аня даже удивилась — настолько не шла Ромке серьёзность. — Сто лет там не был, — сказал он мрачно. — Родители умерли давно. Дом продал. Ничего и никого у меня там не осталось.

— Даже приятных воспоминаний? — спросила она осторожно.

— Черёмуха, — невпопад ответил Ромка. — Черёмуха и сеновал. Я спал на сеновале на старенькой тахте. Летом, конечно, — фыркнул он уже веселее и хлопнул по рулю, словно по лошадиному боку. — Черёмуха росла рядом. Удивительно сладкая. Больше нигде и никогда я такой не пробовал. И ещё рядом висел большой уличный фонарь. Лежишь на тахте с книжкой, протягиваешь руку, рвёшь горстями эту черёмуху. Или заранее притащишь огурцов с грядки ведро и лопаешь их с солью. И темнота вокруг, и мотыльки, бабочки, жуки вокруг лампы трещат, бьются об неё. Ночь, и звёзды, и комары, конечно. Приходилось с головой заползать в спальник, чтобы заснуть.

Он помолчал немного.

— Ну, и рыбалка, конечно. И как шишковали с пацанами, на кедры лазили. Один раз сорвался, метров с шести уже.

— Боже мой!

— Представь, синяками отделался. Ну, и нелёгким испугом, конечно.

— Больше не лазил?

— Да ну, щас! Лазил. Мальчишки… да и денег реально зарабатывали. На пиво, — он смущённо улыбнулся.

— Ну вот, значит, есть воспоминания… — задумчиво протянула Аня. — И не самые плохие.

— Детство, — опять помрачнел Ромка. — Быстро оно для меня закончилось. Отец пил… Мама болела всё время. Если б не Филатов… плохо бы я кончил, Аня. Своих мозгов не хватило бы выбраться из этой дыры. И назад совсем не тянет. Вот я и удивляюсь вам. Тебе в особенности. Что ты-то в деревне забыла?

Аня вздохнула. Промелькнула сбоку Алексеевка, дорога повернула к заснеженному озеру, взбежала на пригорок, начала петлять среди оврагов и небольших сонных холмов.

— Я не буду сейчас тебе отвечать, Ром. Давай ты сам посмотришь, попробуешь сам разобраться, ощутить. Людей прочувствовать… Одно могу сразу сказать — никакая это не деревня.

Ещё с километр они ехали молча, думая каждый о своём. Машину мягко качало на ухабах.

— Последний поворот, — очнулась Аня. — И мы приехали.

На повороте начинались дубравы. Дубравы — это почти всё, что сохранилось от величавых лесов приморского юга, богатейших некогда кедрачей, зарослей диковинных растений, которые встречаются только в уссурийской тайге. Ане всегда было грустно представлять, каким был этот странный, зачарованный уголок планеты Земля всего лишь столетие назад.

Теперь убогий ландшафт лишь немного скрашивали отдельные дубравки, в которых уже не было сил расти подлеску. Аня часто поднималась на высокий холм, с которого видно было почти всё поселение, смотрела вниз и представляла, как всё вернётся. Иногда плакала, просила у природы прощения. Потом вытирала слёзы и представляла, как всё изменится.

Как оденется в первозданный лес пересыхающий летом ручей и станет настоящей речкой, чистой, с запрудами и купальнями. Как раскинется по долине кедрач, а по лощинам будут цвести липы и орешник, леспедеца и бархат, как раскинутся тут и там колючие пальмы аралии маньчжурской и вырастут заботливо посаженные медно-красные колонны тисса остроконечного. Как пролягут в заново рождённом лесопарке дорожки для пеших и конных прогулок. И будут там бродить пятнистые олени, петь райские птицы, благоухать розы…

Именно на этом взгорке она впервые ощутила странное шевеление между лопаток, и, закрыв глаза, представила, как с приятным шелестом разворачиваются могучие орлиные крылья за её спиной. Она ощущала в себе невиданную силу и свободу, и в то же время казалась себе лёгкой, как пёрышко, готовой одним мощным рывком сорваться в небеса…

Иногда она находила время выкопать где-нибудь кустик ольхи или ивы, росточек клёна или берёзы и сажала их не у себя на поместье, а где-нибудь вдоль умирающего ручья. Это тебе в подарок, реченька, думала она при этом. Пока я не могу много. Когда-нибудь соберёмся всей толпой и обсадим тебя, красавица моя, обязательно обсадим. Пока ещё не хватает мне сил и времени. Ты подожди ещё немного…

— Ну вот, — сказала она Ромке, немного волнуясь, когда они вышли из машины на вершине, чтобы окинуть взглядом поселение. — Мои Родняки.

— Здесь родники? — удивился Ромка. — Что-то маловато растительности.

— Не родники, улыбнулась Аня. — РоднЯки. Так мы себя назвали. Ну, типа, родные души. Поселение Родовых поместий Родняки. Добро пожаловать, Роман.

Он взглянул на неё, улыбаясь. Да что же в ней такое, всё никак не мог он понять. Стоит обычная женщина, в синем пуховичке и белой с косичками шапочке. И улыбается немного растерянно, и руки не знает куда деть. И отчего-то волнуется.

Роман посмотрел вниз, но ничего особенного не разглядел. Кое-где, реденько, виднелись скромные домики, небольшие постройки, рыжие островки дубов, занесённая снегом лощина. Снег скрадывал расстояние, всё казалось игрушечным. Каким-то ненастоящим. А она смотрит с восхищением, весело, будто стоит перед вратами рая.

— Ну, что стоим? — она схватила его за рукав щегольской «мексовской» курточки и рванула его вниз, с горки. От неожиданности он чуть не свалился, а она уже бежала и тянула его в неведомые Родняки.

Время пролетело так быстро, что он никак не мог сообразить, что уже воскресенье, и надо собираться, завтра на работу, и нельзя прогулять, потому что именно завтра съёмка и вообще тяжёлый, напряжённый день.

Перед Новым годом все всегда сходили с ума, и Ромку подхватывала праздничная кутерьма с её бесчисленными ёлками, светскими тусовками, горячими репортажами и немыслимыми пьянками. Очухивался он, как правило, числа пятого и отлёживался до десятого, если мог.

Обычно не давали…

И вот он сидит на полу в какой-то избушке с гордым названием «общий дом», в красных с мороза лапах дымится огромная кружка с божественного вкуса напитком, он так и не понял из чего, а язык его, который всегда был без костей, радостно мелет какую-то очередную байку из репортёрской жизни.

Народ вокруг заливисто ржёт, а кто-то даже подвизгивает от хохота, и Ромка чувствует себя абсолютно, невероятно счастливым. Ещё и потому, что рядом сидит довольная раскрасневшаяся Аня, а рядом с Аней расположилось не менее довольное, абсолютно неземное существо с косичками, бусами, фенечками и чуть близорукими, но потрясающе зелёными очами.

Существо зовётся Ириной, и на искушённый Ромкин взгляд, оно переместилось сюда на машине времени прямо из хипповских семидесятых.

Ромка счастлив, но душевно потрясён. Хочется курить, но курить стыдно, вся эта тусовка ведёт до отвращения здоровый образ жизни. И больше всего на свете хочется остаться и забыть про понедельник, съёмки, Новый год, будь он неладен…

— Аня, — сказал он, когда они вышли на крылечко подышать из душноватой избы. — Что это, Аня? Я никуда не хочу. Куда ты меня привезла? Что это, Аня? — он глупо рассмеялся, словно захмелевший с непривычки подросток.

— Это, Ромка, Родняки, я ж тебе говорила. Это не всегда весело, Ром, к сожалению. Проблем тоже выше крыши. И не все любят друг друга искренне и чисто. — Она вздохнула и замахала отворотами распахнутой куртки, чтобы остыть. — Но это МОИ Родняки. Я их по крупицам собирала поначалу, а потом другие стали сами появляться. И я не оставлю… это. Я верю, что у нас получится создать красивое, счастливое поселение из красивых, счастливых поместий…

Голос её немного дрогнул и она сильно потёрла лицо. И вдруг у него вырвалось:

— Чем я могу тебе… всем вам помочь?

Аня посмотрела искоса, недоверчиво. Как тогда, в Гонконге, вспомнилось ему. Он хотел было возмутиться, но вдруг ощутил крепкий толчок в бок и потом сразу, крепко она обняла его и рассмеялась прямо в ухо.

— Присоединяйся, журналюга, построй и себе поместье. Лучше помоги себе и Роду своему. Трудно это, но никто из нас, поверь, назад не рвётся.

Ромка посмотрел в небо, в начинающую смеркаться зимнюю прозрачность. Хмыкнул, засунул руки поглубже в карманы.

— Я подумаю, Ань. Я думаю, для начала, надо бы «Анастасию» прочитать.