Глава 12.2

… Всю дорогу до работы ей не давал покоя смутный страх, что она войдёт к себе, обнаружит Филатова в секретарском кресле и не успеет придумать ничего умного насчёт того, как себя вести и что при этом говорить, чтобы не выглядеть совсем-уж по-идиотски. Ведь они не виделись после той злополучной вечеринки в Гонконге, только говорили по телефону, но и разговор тот, мягко говоря, вышел несколько сумбурным…

Перед высокими дверьми с золочёной табличкой страх совсем обнаглел и толстой волосатой ручищей взял её за горло. Кое-как подавив нелепое желание перекреститься и заодно прочитать «Отче наш», она выдохнула из лёгких всё, что смогла, и медленно потянула ручку.

В сером с искрой костюме и бледно-лазоревом галстуке, заметно осунувшийся, но по-прежнему элегантно-притягательный, Филатов сидел в её кресле, вертел в пальцах её карандаш и отстранённо смотрел куда-то поверх экрана. На столе рядом с селектором… стояла ваза с миллионом красных роз.

От ужаса и паники Аня непроизвольно попыталась закрыть дверь, но Филатов успел повернуть голову. Больше всего на свете ей хотелось удрать и спрятаться в какой-нибудь каморке техперсонала. И заодно завалить дверь изнутри чем-нибудь тяжёлым. Вместо этого она прислонилась к стене возле приёмной и закрыла глаза в полном конфузе.

— Анжела, что с вами? Вам плохо? Воды принести?

Он схватил её за руки. Руки у него были тёплые, крепкие… родные. Солнечные искры промчались от рук по всему телу, ворвались в мозг и вспыхнули там фейерверком. Она распахнула глаза, и его обдало теплом и светом, струящимся из этих глаз. Он замер, не в силах говорить. Как он смог протянуть без неё так долго, изумился он смутно. Без этих сияющих глаз, без этих пылающих румянцем щёк.

— Всё хорошо, — сказала она просто. — Вы вернулись, теперь всё хорошо. Просто я… я… струсила малость, — неожиданно выпалила она. И отчаянно покраснела.

Филатов несколько секунд пялился на неё в полном изумлении, а потом захохотал и втащил её внутрь. Подвёл её торжественно к столу.

— Я никогда, слышите, Анна Егоровна, никогда ещё не общался с такой удивительной женщиной! Садитесь. Я сварил вам кофе. И цветы тоже вам. Хотя, вы, наверное, и сами догадались, вы же у нас на редкость сообразительны! — и снова захохотал.

Аня плюхнулась в своё кресло, закрыла лицо руками, не в силах справиться с собой.

— Ну, я жду, — сказал Филатов загадочно и привычным жестом опёрся пальцами о столешницу.

Аня чуть выглянула из-под рук. Он весело смотрел на неё, лукаво склонив голову набок.

— Чего? — спросила она глупо.

— Я жду, когда вы скажете «не надо, Михаил Иванович!». Сценарий провисает! Режиссёр в ярости!

Она убрала руки совсем. Всё равно, он и так прекрасно знал, что она помидорно-красная и вся из себя нелепая. Розы пламенели ей под стать и пахли тонко, почти неосязаемо.

— Просто странно, — проговорила она тихо, глядя на цветы, — как порой поворачивается жизнь… Когда-то моей матери поклонники дарили похожие букеты. Я была подростком, ещё совсем девчонкой. Но помню, как стояла, трогала лепестки, любовалась. Нюхала до тех пор, пока голова не начинала кружиться. А потом подходила к зеркалу и начинала реветь. Мне казалось, что мне, такой блёклой, неинтересной, безголосой, никто и никогда не подарит такой букет. А мама… Два дня постоят — и всё, в помойку… и мне так жаль было этих цветов… и себя жаль ещё больше. И до сих пор бывает жаль, — улыбнулась она и подняла на него светлые, беззащитные глаза.

Это странное, неожиданное откровение вдруг открыло ему совсем другую грань в этой неординарной женщине. Она оказалась хрупкой, она оказалась уязвимой и… простой. В пронзительной нежности затрепетало сердце, и он еле удержался, чтобы не схватить её и прижать к себе.

Просто прижать и стоять молча, вдыхая её лесной аромат и чувствуя щекой шелковистость волос. Он хорошо, слишком хорошо помнил, какие они шелковистые… С трудом уняв бушующие чувства, он прошёл к окну, и, чтобы занять руки, повернул регулятор жалюзи.

Пасмурный декабрьский день стал чуть ярче, вдали, в хмурой свинцовой воде мёрзли серые военные корабли, и нарядный белый теплоход сиротливо жался к пирсу.

— Блёклая… — проворчал он, наконец. — Безголосая… Какие гадкие эпитеты. Да ещё к такой женщине как вы… — Он повернулся, и взгляд его стал пронзительным, словно с ноткой осуждения. — В Гонконге вы блистали. Вы поразили там не только меня. Вы были… королевой.

— Снежной королевой, — фыркнула Аня. — Много ума не надо, чтобы быть такой королевой, тут нужен опыт и определённый … гонор. А сам образ — нет, это не я.

У Филатова почему-то отлегло от сердца.

— А вот эта, простите, очкастая серая мышь? — лукавые искры снова заплясали в его глазах.

— Но-но! — предостерегающе подняла Аня палец. — Я уже, кажется, объясняла. Это просто маскировка.

Михаил хмыкнул, снова уставился в окно и сунул руки в карманы брюк. Не работает твоя дурацкая маскировка, подумал он мрачно. Всё равно под этой серой шкуркой блистает огонь, который нельзя спрятать. В этих глазах за стёклами идиотских очков светится ум, который опасно игнорировать.

— А… у меня на вилле, — спросил он и руки в карманах непроизвольно сжались в кулаки. — В славянском платье… были вы?

Теперь он смотрел ей прямо в глаза. Ему почему-то очень важно было, что она ответит. Даже скорее — как она ответит.

Она погрустнела и замолчала. Долго смотрела на розы. Чуть слышно тикали оправленные в малахит и серебро часы на столе. Он ждал с колотящимся в горле сердцем. Он ждал так, как будто от этого зависела вся его дальнейшая жизнь. А может, так и оно и было…

— Я, — наконец, сказала она. — Я, какой бы я хотела быть. Но пока ещё не дотягиваю. Чистоты не хватает… Чистоты помыслов.

Она улыбнулась ему, но глаза остались печальными и строгими.

— Странно, — проговорил Михаил тихо. — Мне показалось тогда…

Голос внезапно изменил ему, он закашлялся и не договорил. Аня молча и выжидательно смотрела на него.

— В общем, ладно, — сказал он, чувствуя, что его, как говорится, конкретно занесло. Надо было выгребаться и срочно. — Нам, собственно, работой бы заняться. Нас ждёт, как обычно, чудовищная последняя декада года. — Он хмыкнул, стараясь загладить неловкость. — Перед Новым годом мне всегда хочется повеситься, если честно.

— Значит, надо записать, — серьёзно сказала Аня и взяла из органайзера ручку. — Верёвку какой фирмы предпочитаете? А может, повеситесь на галстуке от Диора? Или на тонком ремешке от сумочки Гуччи? Всё-таки если уж вешаться, то стильно.

Хохотали они долго и смачно. Потом пили кофе с шоколадными конфетами, и он рассказывал ей о поездке в Москву. Страшно не хотелось приниматься за работу… Филатов чувствовал себя настолько счастливым, что подсознательно и сознательно оттягивал опостылевшую игру в начальника и секретаршу. Но, в конце концов, в её глазах повис-таки немой вопрос.

— Ну да, да, — он нехотя поднялся и поставил на её стол пустую кружку. — Пора за работу. Нас ждёт чёртова прорва работы. Пойдёмте ко мне пока. А в одиннадцать должен подъехать представитель банка.

Аня тоже поднялась, составила пустые кружки на серебряный поднос.

— Тем не менее, я хотела бы выпросить у вас следующую пятницу, сказала она осторожно. — Она мне очень нужна.

Она боялась, что он начнёт интересоваться, как бы невзначай, по своей извечной привычке, что у неё в эту пятницу такого интересного. Не растолковывать же ему про солнцестояние, хороводы и Ромкины съёмки… Даже подумать страшно, как он на это всё отреагирует.

Но, к его чести, он даже бровью не повёл, хотя Аня поставила бы всё на свете на то, что он уже перебрал кучу вариантов, один другого интереснее, насчёт её пятницы.

— Хорошо, Анна Егоровна, договорились. Так что там вы придумали насчёт «Вагриуса»?